Чуть не треснуло очко!

Я не знал как мне вести дальше, не причиню ли я ему боль, которую потом придётся лечить, но передо мной была только спина и пространство кольца, в которую входит мой сервелат, а о других вещах больше думать в тот момент не хотелось.

— Давай, давай рассказывай, — сказал дядя Игорь, потирая свой сервелат в штанах. Артём видел, что все слушающие его историю про баньку, возбудили свои фантазии и недоумённо смотрели на него, требуя взглядом продолжения. Артём продолжил, — Вовка просто наслаждался и сам нанизывался на мой сервелат, я не мог сдерживаться от переполняющих меня чувств.

Я просто парил в блаженстве непередаваемого сладострастия. Кто-то подумает, что не может в таком возрасте таких чувств и это бред сивой кобылы, но я могу ответственно утверждать, что только в таком возрасте, есть не притуплённые, а самые искренние и яркие впечатления, не говоря об острых чувствах. Валит даже с ног, можно потерять голову, возможно, такое происходит со всеми по-разному, но я упиваюсь такими непередаваемыми моментами. Я говорил, что с первого раза ощутив высшее чувственное наслаждение, я старался его преумножить и оставаться долго в нём. Вовка выгнулся и скользил в моих руках, как налим, но я решил помочь и своей рукой теребил его хлюпающий от смазки шланг. Я парил от таких ощущений и не забывал, что надо доставить приятное и напарнику.

Я немного отступлю от своего рассказа, но мне этот трах с Вовкой напомнил вот что. Вовка подрабатывал наравне с взрослыми на сенокосе, за ним была закреплена колхозная лошадь, вернее жеребец по кличке Резвый. Вовка приходил на конюшню, чистил его, кормил, частенько подкармливал хлебом или морковкой, которую Резвый с хрустом съедал.

Я сам наблюдал за этим и видел, как у жеребца горят глаза. Вовка мне показывал, как у Резвого выходит конская балда. Такого огромной балды я не видел и не мог даже во сне себе это представить. Только потом до меня дошло: зачем коню такая балда. Когда он вскакивает на кобылу, то ему необходимо достать до того места лошадной пилотки куда должно попасть его молоко. В такие моменты у меня у самого происходило движение в штанах.

Потом я тайком от него где-то в крайнем углу конюшни или свободной от лошадей стойле мог вдоволь насладиться самоудовлетворением, пока никто не видел.

Так требовал мой организм. Я разряжался по несколько раз в день, и молоко снова наполняло мои яйца.

— Тема, не отвлекайся от голубой темы, нам не интересно твоё теребление на лошадей, — перебил его Анатольич.

— Хорошо. У меня просто от этого Вовки всё в голове перемешалось, — оправдал себя Артём и продолжил. — Такого любовного порыва я не мог добиться давно. Вовка тоже теребил себе в конюшне, я только успевал застать его, когда он резко напяливал трусы. Но разговор не об этом.