Феодал

Всё в земле, в домах, в крестьянах — не себя же ограничивать? Как семье в глаза смотреть?

Рындин зазвонил в колокольчик, и явился дворецкий, с готовностью нагнувшись к хозяину. Барон прошептал ему несколько слов на ухо, и тот ушëл, чтобы вскоре явиться с бумажником.

— Вот, здесь пять тысяч, всё что могу…

— Аркадий Терентьевич, голубчик, дай хотя бы десять, а? Не скупись, мне ещё адвокатов кормить…

— Тут я бессилен, — разведя руками, сожалеюще ответил Рындин.

Черноярский встал со сжатыми кулаками.

— Вот ты где у меня, — показал он на горло. — Говорила жена не связываться с тобой.

— Что ж ты её не послушал? — поднял бровь худощавый мужчина.

Его лицо при закате дня казалось каким-то зловеще-бледным. Из-под тонкой пергаментной кожи проступали голубоватые прожилки сосудов, а глубоко посаженные глаза выглядели несоразмерно большими на иссушённом лице. Они смотрели на мир цепко, почти по-кошачьи, верно подмечая все изменения в настроении собеседника.

Черноярский хотел уйти с гордо поднятой головой и даже сделал полуоборот, но в какой-то момент одумался и нехарактерным для себя ловким движением схватил со стола пять тысяч, поблагодарил и откланялся, весь пылая со стыда и злости за свою слабость.

Дело в том, что Рындин уже не в первый раз одалживал ему внушительные суммы. Семья Черноярских несколько лет как не кормилась с Межмирья, а жить по-старому на широкую ногу продолжала.

Имение и даже некоторые земли давно были заложены. Собственность перетекала в негласное владение Аркадия Терентьевича. Тихой сапой тот подъедал древний воинский род, снискавший в прошлом великую славу. Черноярский понимал, куда всё катится, но собраться с духом и сопротивляться не мог или не хотел.

Он гнал мысль, что давно живёт не в своём доме, и что в любой момент его с позором могут вышвырнуть на улицу.

В имении его ждала любимая жёнушка, ребёночек, хозяйство — там он был царём и за то, чтобы им оставаться, готов выполнять любые прихоти Рындина. Родным ничего не говорил. Они не знали.

«Всё пропало, всё», — чуть ли не плача, твердил он себе.

— Чего встал, дурак, открывай давай, — прикрикнул дворянин на возницу, и старый мужичок проворно спрыгнул с козлов, чтобы отворить дверцу в карету.

— Я тебя научу уважать, Его Превосходительство, научу! — заорал барон и сбил с ног деда одним ударом в челюсть.

— Почто бьёте? Ай… — грузный Денис Юрьевич с каким-то животным удовольствием набросился топтать кучера, тяжёлые удары сапога прилетали по рукам, животу, голове и бокам.

Чем жалобней скулил дед, тем яростней получал за свою слабость. Остановился Черноярский, только когда сам выдохся, когда лёгкие засвистели.

— Убери эту падаль, — приказал он застывшему от страха дворецкому и заполз внутрь кареты.