Гвардеец

А что именно, Осетра совершенно не волновало, поскольку Яна то и дело пронзала его взглядом карих глаз, и от этих взоров сладко-сладко ныло сердце. А милую ямочку на Янином подбородке хотелось целовать и целовать, и целовать…

Когда Яна наклонялась, Осетр не мог не видеть глубокую ложбину между ее грудей, и от этого сердце ныло еще слаще.

Они разговаривали неведомо о чем, потому что ни своих слов, ни Яниных ответов Осетр напрочь не слышал. В ушах словно противошумные вкладыши торчали…

Вокруг ходили люди, и лиц их было не видно, но это устраивало и Осетра, и Яну, потому что когда не знаешь, кто вокруг, и слова твои, и поступки делаются смелее. А что может быть смелее любви!

И Осетр был готов к любви, только дай знак!

И Яна потерлась носом о его щеку. Это был знак.

О-о, какой это был знак!

А потом вокруг прорезался звук. Заиграла музыка. Кажется, это было «Осеннее танго» в исполнении группы «Солнечные мальчики».

– Хочешь, я тебе что-то скажу, – проворковала Яна.

Да покажите мне человека, который в такой ситуации не захотел бы услышать слов возлюбленной, и я скажу, что он либо сумасшедший, либо смертельно больной!..

Он привстал со стула и наклонился.

Яна потянулась к нему полными алыми губами, и он прикрыл глаза, ожидая сладкого поцелуя.

– Я не люблю тебя, – сказала Яна. – И никогда не любила.

Он открыл глаза. Ее зрачки были совсем рядом, и взгляд был такой, что сразу становилось ясно, что это вовсе не кокетство и не любовная игра – в глубине ее глаз леденело морозное равнодушие…

– Но это же неправда…

Однако вокруг уже начинал крутиться тревожный багрец.

Снова забурлили десятки водоворотов.

Наверное, он был с нею груб и нетерпелив…

Растаял стол, стулья. И Яна словно расплылась цветным дымом над оранжевой пустыней.

Ответом ему была могильная тишина.

Глава пятьдесят четвертая

Каблук с компанией появились в «Ристалище», когда Осетр уже отобедал и Маруська убрала посуду и вытерла стол. Можно было идти в гостиницу, но Осетр медлил. Не мог он уйти просто так…

Бандиты ввалились по-хозяйски, с шумом и матерными прибаутками. Как рабочие после смены – усталые, но довольные, выполнившие дневную норму и находящиеся в предвкушении полагающегося отдыха.

В первый момент в кабаке воцарилось молчание, но тут Наваха крикнул:

– Чё, братаны, поминки по кому-то справляете, что ли? Так у нас у росичей на поминках начинают с траура, а заканчивают праздником.

– Макарыч, – подхватил Каблук. – Выставь-ка народу по стаканчику «кровушки» за упокой души Чинганчгука. Классный водила был! И запиши на мой счет.

Маруська обошла с подносом весь зал и поставила перед каждым присутствующим выпивку. Подойдя к Осетру, она посмотрела на него вопросительно. Тот отрицательно помотал головой. Маруська двинулась дальше.