Как Петюня за счастьем сходил (СИ)

Старался, чтобы все было на своих местах, следил за выполнением всего и всех и подгонял, если нужно, и ревностно стоял на страже покоя господина Подольского, если чувствовал, что тот устал больше, чем показывал. Господин Подольский не показывал, что замечал проснувшегося в Петре Викентьевиче цербера, но иногда говорил своим суховатым ироничным голосом:

– Петр Викентьевич, вы не могли бы более тщательно отфильтровывать звонки в ближайшие полчаса?

В ближайшие полчаса в таком случае его Петюниными усилиями не тревожил никто. Потом господин Подольский звонил по внутренней связи и говорил:

– Петр Викентьевич, были важные звонки?

И Петюня очень изощренно расписывал ничтожность поступавших в это время звонков. Господин Подольский издавал смешок и говорил:

– Ну что ж, надеюсь, теперь начнут звонить по более разумным поводам.

Петюня улыбался, говорил, что да, конечно, клал трубку и прятал зубки, превращаясь для звонивших в милейшего Петюню. И до господина Подольского снова начинали дозваниваться.

Петюня обзавелся шикарным плащиком, шикарной парой туфель, сделал прическу, укладку и маникюр и весь себе нравился-нравился. Пешеходные дорожки подсохли, можно было идти свободной походкой от бедра, что Петюня с абсолютно весенним рвением и делал. До работы оставалось десять минут и двести метров, что значило: можно не спешить. Небо было ясное, солнышко еще стеснялось, но начинало припекать, если одно тщедушное облачко его и прикрывало, то буквально через пару минут в стыде уползало прочь. Деревья покрывались восхитительной зеленой дымкой, даже продавщицы в продуктовых магазинах – и те непроизвольно улыбались. Выглядело это непривычно, и чувствовался некоторый дискомфорт от их усилий, но даже попытка достойна поощрения, не так ли? А самое удивительное – птицы голосили, требуя себе пейринга, так, что перекрывали даже гул уличного транспорта. Петюня мурлыкал что-то уютное типа «Любовь нечаянно нагрянет». И вдруг что-то перекосилось в этой картине мира.

На противоположной стороне улицы стоял БМВ, который когда-то пострадал от Петюниного зонтика. И из него вылезал тот, кто пострадал от Петюниной энергичности. Яркая безжалостная синева неба надавила на Петюню всей своей мощью, солнце в мгновение из ласкового превратилось в агрессивного всепожирающего монстра, хорошо хоть, что ни рокота машин, ни ора птиц не было слышно. Все перекрыл шум в ушах. Петюня как-то отстраненно заметил черноту, наползавшую со всех сторон, но ему было все равно, он видел, хотел видеть только Панкратова. Тот почувствовал чей-то пристальный взгляд и обернулся. Замер, захлопнув дверь, и растерянно посмотрел на Петюню.