Развод и девичья фамилия

Что?! Что это может быть?!

Кира открыла глаза, каждую секунду ожидая удара – не потому что им зачем-то нужно ее бить, а потому, что они приказывали не шевелиться, а она открыла глаза!

Рядом никого не было. Она повела шеей и даже дернула головой, чтобы лучше было видно, и пустая улица мелькнула перед ней, и лужи на широком крыльце за стеклом, и знакомая пепельница на ножке, и кожаные кресла, и стеклянный столик с журналами – новые всегда воровали, и охранники клали на стол только старые журналы.

Густая черная лужа проворно пожирала чистый пол, подбираясь к Кириной голове.

Кровь, поняла Кира.

Из кого-то вытекала кровь – очень много. Разве в человеке может быть так много крови?

Тот, в рыжих ботинках, убил кого-то, кто «баловался» с телефоном, и ненужная больше кровь выливается наружу, и течет по полу, и сейчас подберется к Кириным волосам.

Ее затошнило, она дернулась, пытаясь спрятаться от крови за Батурина, и в голове вдруг стало просторно и пусто и как-то необыкновенно гулко.

Из нее тоже потечет кровь, когда они застрелят или зарежут ее. Так же много бесполезной черной крови на плиточном полу.

Мимо опять протопали ноги – на этот раз торопливо, зазвенело разбившееся стекло, обвалилось в ушах морозным звоном. Почему-то свет мигнул и погас.

– …Козлы вонючие, уроды, вашу мать, всех урою!

Опять мат, непродолжительный и страшный взвизг, удар, как хлопок по резине. Кира знала, что это не резина, а слабая и хрупкая человеческая плоть.

– …через десять минут не будут выполнены, начнем мочить козлов! Всех до единого! По одному в пять минут! Засекай, твою мать! С этого начнем!!

Кричат с крыльца, с той стороны, поэтому так плохо слышно, но все-таки слышно, и Кира половину оставшейся на ее долю жизни отдала бы, только чтобы не слышать этого!

Она думала, что перетерпеть осталось чуть-чуть.

Не справится. Не перетерпит.

Все.

– Лежи тихо.

Шепот был почти неслышным, и она не поняла, кто шептал. Никто не мог шептать.

Она замерла, на весу держа голову, потому что опустить ее значило опустить в чужую кровь. И зажмурилась.

– Кира.

Она открыла глаза. Нет. Нет, не показалось.

– Кира, лежи тихо. Подложи руку под голову и лежи тихо.

Трое были у стеклянной стены. Один ушел к задней двери, и Кира слышала, как он там шурует, матерясь и грохоча, – баррикаду, что ли, возводит?!"

"Батурин у нее перед носом лежал так же мертво и неподвижно, как все это время. Аллочка хрипло и коротко дышала, между веками блестела полоска глазного яблока. Батурин не дышал.

– Кира.

Шепот был странный – как будто внутри ее головы, как будто только она могла слышать.