Развод и девичья фамилия

Вечером его ждала в ванной гора грязных пеленок, и он полоскал их – об автоматических стиральных машинах и памперсах тогда еще никто не слышал, – полоскал и пел патриотические песни, потому что, как только он переставал петь, сразу засыпал и нырял в ванну. А теперь он – чужой человек?!

Когда Тиму было полтора года, он заболел, температура поднялась почти до сорока. Пришел врач из районной поликлиники и сделал ему укол, и остался сидеть, а температура все не падала, и врач сказал усталым голосом, что, если она не упадет, Тима придется везти в больницу.

Сергей был один, Кира только-только устроилась на работу, и ее первым делом отправили в командировку в Питер, и не поехать она не могла, хоть и переживала, и не хотела. Весь день Тим провел с бабушкой, был весел и здоров, а под вечер заболел. Сергей метался по квартире, ронял вещи, засовывал их куда-то, а потом начинал бестолково и судорожно искать, как будто это могло помочь маленькому Тиму, лежащему в жару, а потом он стал плакать, и Сергей носил его на руках, и врач сказал, что это хороший признак – то, что он плачет. Температура и вправду вскоре упала, обмякший Тим висел у него на плече и даже не плакал, а скулил, тоненько, без остановки. Сергей совал ему яблочный сок, а он не пил, морщился, отворачивался. Врач велел его поить, а у Сергея все никак не получалось. Утром приехала Кира. Они к тому времени все же уснули на диване – Тим спал у Сергея на животе, и лоб у него был холодный и влажный, а похудевшее за ночь личико казалось странно взрослым. Кира накрыла их одеялом, примостилась рядом, и все трое проснулись, когда за окнами были сумерки, и Тим моментально заорал здоровым голодным криком, и стал слезать с Сергея, и за руку тащить его в кухню – есть. И была во всем этом такая радость жизни, такой восторг, такое счастье, что все обошлось, и Кира приехала, и Тим хочет есть и даже орет от этого, что Сергей моментально полез к ней целоваться, и задрал на ней майку, и облапил грудь, и потом все приставал к ней, пока она спешно готовила Тиму обед, таскался за ней, дергал за волосы, щипал за попку, как в первом классе.

Теперь он – чужой человек. Никто.

Нашарив рукой, Сергей зачем-то нацепил темные очки, хотя был в машине один и никто не мог видеть его лица.

Однажды Кира спросила, хочет ли он, чтобы ему опять стало двадцать четыре года. Кажется, из-за какой-то песни, в которой все повторялось «twenty four years». Зачем, сказал он, мне и так двадцать четыре.