Мой Сталинград

И не тогда ли на моей голове – голове двадцатитрехлетнего парня объявились реденькие, небелые, а какие-то белесые, противоестественные волосинки-недоноски. Я их заметил позже и старался выдергивать, но они упрямо вырастали и в конце концов дождались той поры, когда от висков до самой макушки к ним набежало множество уже совершенно белых волосинок, когда голова и ее владелец покорно примирились со всеми ними. А самых первых, «сталинградских», нынче уже не отыскать. А может, их уже и нету давно: первыми покинули мою голову. Лет эдак двенадцать назад – я имею в виду начало восьмидесятых – народный артист СССР Игорь Олегович Горбачев, самый блистательный исполнитель роли Хлестакова у истоков своей карьеры, «жаловался» мне: «На моей голове так мало осталось волос, что я каждой оставшейся волосинке давал имя.

Были там и Ванька, и Петька, и Васька, ну и другие. И всякое утро, бреясь у зеркала, делаю грустное открытие: черт возьми, а Ваньки-то уж нет, а на другой день не вижу уж ни Сережки, ни Петьки...» Мы посмеялись вместе. Но в нашем смехе хоть и было больше тихой грусти, вызванной быстротой, с какой убегает от человека молодость, все-таки не в таком месте моего повествования следовало бы приводить этот, в общем-то, озорной, в духе Игоря Олеговича, рассказец. ..

...Построившиеся в одну линию автоматчики по команде капитана уже взяли автоматы на изготовку. Ожидавший самой страшной минуты и не отводивший ни на секунду глаз от осужденного старшины, я и не заметил, что к месту казни привели еще десятка два – три солдат. В то время я не знал, что такого рода дела делаются в присутствии посторонних лиц. Очевидно, в назидание: пускай, мол, посмотрят, что бывает с клятвоотступниками, нарушившими присягу не где-нибудь, а на войне.

Трескучий залп автоматов я не слышал: успел плотно законопатить уши двумя большими пальцами. Наверное, он, этот залп, ничуть не отличался от тех, какие даются над свежей братской могилой. Но, повторяю, вот этот я не слышал. Но как упал старшина, видел. Странно, но упал он не одновременно с залпом, а несколько раз качнулся то вперед, то назад, будто кланялся, – и ни звука. И только уж потом рухнул, упал вперед, на живот. Исполнявшие экзекуцию автоматчики невольно попятились назад, словно бы убитый ими человек сделал атакующий рывок в их сторону.

На этом для меня все и кончилось. Я уж не видал, что делали с расстрелянным оставшиеся люди, я не уходил, а убегал что было мочи из той ужасной балки, еще не ведая, что убежать от нее было уже невозможно, что она будет преследовать меня все последующие пятьдесят лет, да и потом не отпустит, время от времени терзая душу, в которой, видно, и поселилась, прописалась до конца моих дней.