Нашла себе блондина!

А мне вдруг стало хорошо, такое тепло разлилось внутри, что еще полрюмки я выпила уже значительно спокойнее и сама заела бутербродом с рыбой.

Потом мы ели ужасно вкусный борщ из металлических мисочек, а когда принесли котлету по-киевски с резной бумажкой на косточке и с сухой мелко наструганной картошкой, я была уже совсем другой. Мне казалось, что все это нормально, в порядке вещей сидеть в ресторане с немолодым мужчиной, у которого в глазах такая нежность, что больше всего на свете хочется прижаться к нему, закрыть глаза и слушать, что он говорит… А он говорил о фильме, объяснял мне то, что я не поняла, а еще говорил, что скоро жизнь переменится, и неизвестно еще, к лучшему или к худшему, что Россия страна, не созданная для демократии и… А потом взял мою руку и поцеловал.

А я вдруг собралась с духом и задала ему вопрос.

– Никита Алексеевич, а почему все-таки вы меня пригласили, только честно!

– Честно? Ну, если честно… Потому что я в тебя влюбился как дурак! И еще потому, что после того, как мы с тобой застряли в лифте, у меня кончилась депрессия, я снова начал работать, как раньше, а до того уже месяц не мог писать… А еще, если честно, я всегда именно такой представлял себе свою любовь, с юности, нет, пожалуй, даже с отрочества… Русые волосы, синие глаза, курносый носик с веснушками… Вот так, если честно.

Хотя понимаю, что гожусь тебе в отцы.

От его слов у меня кружилась голова, хотелось подпрыгнуть до потолка, петь, кричать… Такого со мной еще никогда не бывало, и я вдруг отчетливо поняла, что именно это и называется счастьем.

– Ты почему глаза закрыла? – вдруг спросил он.

– Боже ж ты мой, что я делаю! Таня, ты…

– Я тоже в вас… С первого взгляда… Там, в лифте…

– Это плохо, Таня, очень плохо, – вдруг тихо произнес он.

Я сразу открыла глаза.

– Потому что у меня дочка твоя ровесница, потому что я старый для тебя, потому что мне, собственно, нечего тебе предложить, кроме моей любви. А тебе это не надо…

– Надо, еще как надо!

– Нет, тебе кажется. Я… У меня нервы ни к черту я дерганый, злой, мнительный, я исписался уже… Все, что я сочиняю, никому на фиг не нужно. Через пять-десять лет никто и не вспомнит, что был такой сценарист Вдовин.

Теперь нужно другое кино, а я отстал от этого поезда…

Пьяный он, что ли? Но мы совсем немножко выпили, а он окосел. Может, он алкаш? – вдруг испугалась я. Но нет, алкашей я навидалась, он не похож… Просто он – творческая личность, а у них вечно что-то не так, сколько я про это читала, и в кино видела, и в театре…

Он молча допил водку, закурил. Мысли его были где-то далеко. Я сидела как мышка, боясь проронить словечко.