0
0И вы, о, не сомневайтесь, вы вспомните тогда всё, за то достойны умереть, ведь на деле кто-кто, а вы-то часто размышляли о том, чтобы сделать то, что теперь делают с вами.
Почему? Потому что всё начинается тогда, когда ты чувствуешь страх жертвы. И когда ты - жертва, и когда ты наставляешь нож против себя, то ты спрашиваешь себя, и в глазах твоих рефлексируют весы, сотканные из нитей случайных воспоминаний, и на весах - главный вопрос, и вопрос этот решён уже тогда, когда пути назад нет.
Первое убийство подобно первому поцелую во всём, и невозможно найти более удачной аналогии. Ведь человек не может целовать в первый раз абы кого - и первый раз должен быть особенным, первый поцелуй должен быть поцелуем с Богиней. Стремление целовать всех подряд - это амбиция психически нездорового человека, которого сочтут либо за психа, либо за идиота. Мы выбираем, - о! - по первой любви тех, кому хотим посвятить (или у кого хотим забрать?) первый поцелуй; тех, с кем хотим воссоединить наши губы и языки, слившись в удовольствии от самих себя - от того, что нам удалось, от того, что мы красивы для кого-то, от того, что мы отдали кому-то этот поцелуй и что мы у кого-то этот поцелуй забрали, и это красиво и романтично. Ведь поцелуй - не односторонний процесс, он двухстороннен как минимум. Он обоюден. Убийство - непременно, безоговорочно - обоюдный процесс, в котором принимает участие как убийца, так и жертва, и исход сие действия зависит от обоих в той же степени, в какой зависит пьеса от актёров. Вопрос лишь в том, все ли будут играть по написанному сценарию. Кем он написан - не важен. Они играют лишь для него, и это на данный момент - их жизнь, и как герои книги не размышляют о том, какому нездоровому уму пришло в голову поместить их на страницы своего молескина, так и актёры не должны рассуждать о том, чьё перо определило их действия на сцене. И пускай все зрители мертвы, пускай все прожекторы разбиты, а сценария как не было, так и не будет - плевать! Ведь нет гарантии, что это - не часть грандиозного замысла!
Первый поцелуй всегда страшен. Мы можем размышлять о нём неделями, представляя в деталях стенки ртов, по которым стекаются смешавшиеся липкие слюни; и мы можем спать и видеть сны о том, как в любви рождается поцелуй, а поцелуй пораждает любовь, а потом просыпаться и ненавидеть себя - за то, что мы есть, за то, что у нас есть вообще возможность видеть сны, за то, что достичь того, о чём мы мечтаем, мы достойны лишь во сне, а здесь, в реальном мире - и облик наш, и мысли - ужасны и вызывают рвотный рефлекс. Но знание этого не умиляет желания всё того же, и если уж червь пытается, то пытается уже с мыслью, что терять ему нечего.
