Попаданка за штурвалом

— В день, когда Киона и Райз погибли, Лейла была там, но она не сражалась — это точно известно. Возможно, её схватили демоны, или она отравилась дыханием Бездны, или… За сотню лет я придумала десять сотен версий. Правда в том, что я не знаю, где Лейла. Всё, что я знаю, это то, что она ещё жива, а значит жива моя надежда. Садись, детка, будем восстанавливать твои волосы.

— Спасибо. Простите, я так и не знаю, как к вам обращаться.

— Обычно меня зовут старой каргой, — хмыкает жрица.

Она скрывается в недрах трюма и возвращается с длиннозубым костяным гребнем.

Белое, отдающее в желтизну, резное изделие выглядит устрашающе — его будет сделали из половинки настоящей челюсти хищного зверя. До сих пор красота у меня ассоциировалась с садовыми цветами и бантами, а не дикими волками и черепами.

Жрица достаёт флакон, свинчивает крышку, и по помещению тотчас распространяется болотная вонь гниющих трав. Запах такой, что глаза начинают слезиться. Милан, не выдержав, чихает, но, удивительное дело, наружу не бежит, остаётся рядом.

— Что это? — с опаской уточняю я.

— Что надо. Не вертись. Ох, Лейла Светлоокая, что же ты тут настригла, болезная? Криво-косо, какими-то клоками.

Я всё же поворачиваюсь.

Жрица капает жидкость из флакона на ладонь, и на её коже бурая жижа начинает светиться изумрудным сиянием. Я наблюдаю с нескрываемым любопытстовом — жрецы редко допускают праздных зрителей до своих таинств. Удовлетворённо крякнув, женщина опускает на ладонь гребень и жижа втягивается в зубцы будто лекарство в иглу шприца.

— Я после такой “красоты” не облысею с концами?

— Не вертись! — повторяет она и безболезненно хлопает меня по макушке плоской стороной гребня.

Мне остаётся только покориться.

Жрица не просто расчёсывает, она начинает речитатив. Из её бормотания я тольком ничего не могу разобрать, только выхватываю имя богини.

Жаль, зеркала нет. Кое-как скосив глаза, я вижу, что зелень оседает на прядях. Волосы превращаются в фосфоресцирующие водоросли. Просто отлично! Я больше не похожа на мальчика, я вылитая кикимора.

А жрица продолжает расчёсывать под непрекращающийся речитатив. По ощущениям ничего вроде бы не происходит. Кожу головы не жжёт, не печёт. Я только жвижения гребня чувствую. Изменения я замечаю минут через пять — каждый “проход” гребня становится дольше. Ещё через минуту жрица впервые цепляет меня по плечу.

— Тебе идёт светящаяся зелень, — хмыкает Милан.

— Не вертись, — в очередной раз напоминает жрица.

А как я могу не вертеться, когда волосы… отросли?! И пусть пока они зелёные, главное, что они длинные!

— Спасибо, конечно, но вы бы не увлекались?

До стрижки я носила волосы до лопаток.