Совдетство 2. Пионерская ночь

За окном чуть-чуть посветлело, знобкий предутренний ветерок топорщил черную листву, запестревшую серой изнанкой. Вдали застрекотала первая электричка.

– Молодец! Горжусь тобой! Смелым скидка. Ложись! – И Голуб, загадочно улыбаясь, снял с ноги обувь. – Бью вполсилы…

– Ты будешь ко мне приходить, как раньше?

Я проснулся от недоумения и сразу ощутил нестерпимую мятную вонь, словно меня уменьшили, как Карика и Валю, а потом поместили в коробку с остатками зубного порошка. Перевернувшись на спину, я сразу почувствовал ягодицами последствия «горяченьких», полученных под утро.

Но это еще полбеды, мне показалось, что мои лоб и щеки покрылись едкими струпьями, которые стягивали кожу так, что даже поморщиться больно. Не может быть! Как же так?

В палате было совсем светло. Косой солнечный луч, прорвавшись сквозь листву, бил точно в лицо Незнакомки, смотревшей на меня из облупившейся рамы с усмешкой: «Эх ты, соня, проворонил-таки!»

Чтобы окончательно убедиться в непоправимом, я скосил глаза вправо, на Лемешева. Так и есть! Он еще безмятежно дрых, острый профиль, утопающий в подушке, был строг и неподвижен, только ноздри брезгливо трепетали, страдая от ядовитой свежести.

Всю его физиономию до ушей покрывали разводы зубной пасты, белые, розовые и салатовые, – точно неумелый кондитер пытался украсить торт кремовыми вензелями. Две завитушки над верхней губой изображали усы. Значит, нас разукрасили недавно, когда уже рассвело. В потемках усы не нарисуешь, а луч фонарика может разбудить.

Я осторожно потрогал свое лицо, и пальцы сразу вляпались в пахучее месиво, оно местами подсохло и неприятно стягивало кожу. Это возмездие! В прошлую смену наша троица продержалась, тихо подбадривая друг друга, всю ночь и на рассвете, когда сон особенно глубок и сладок, перемазала пастой всю палату за исключением, разумеется, Шохина и Жаринова.

Вот смеху-то было после подъема! Кстати, по лагерным обычаям, обижаться, а тем более мстить за прощальную мазню нельзя. Сам виноват – проспал. Посмейся над собой и другими, а потом иди в умывалку.

Я сел в кровати и осмотрелся. Напротив меня хлопал глазами Засухин, его удивленная круглая рожица напоминала палитру, на которой смешивали белила и розовую краску. Увидев мою разукрашенную физиономию, он нервно хихикнул, но замолчал, увидев мой кулак.

– Кто? – тихо спросил я.

Он в недоумении выпятил нижнюю губу и пожал плечами: измазали всех до единого. Как это могло случиться? Ведь Голуб с вечера собрал в коробку всю пасту. Кто же это сделал? Сначала я заподозрил Аркашку – дождался и отомстил, а тюбик как-то заначил. Его опухшее от побоев спящее лице было чистым, не тронутым мазней, но тут он со стоном повернулся носом к стене, и на его затылке стало заметно большое белое пятно.