Цианид

Я списала все на последствия передозировки, но дело было вовсе не в ней. Родители решили подержать меня на очень сильных препаратах, лишь бы я не кинулась обратно к «проклятому дилеру». И не придумали ничего лучше, чем превратить меня в овощ.

То ли на третий, то ли на пятый день после моего возвращения из госпиталя мама объявила, что нам стоит съездить на отдых, и выложила передо мной два билета в Италию. К тому моменту я уже заподозрила неладное. На мой вопрос о Митчелле родители ответили, что тот ни разу не позвонил, а это было просто невозможно. Митчелл так сильно переживал о моем возвращении домой, что непременно наведался бы.

– А что в Италии ловить зимой? – спросила я, разглядывая мамино лицо. Она накрасилась сильнее, чем обычно. Выглядела почти кукольно, пытаясь скрыть косметикой бледность и изможденность.

– Прогулки по Риму, Пантеон и Римский форум, кофе на балкончике с видом на Колизей, боже, там так красиво сейчас. И мне очень хочется, чтобы ты немного отдохнула после… – она не стала продолжать, только дернула плечом, будто пыталась отделаться от гадкого насекомого.

– После чего? – спросила я, сдвинув брови.

– Ты запуталась, милая. Ты пошла не по тому пути.

– Ты так говоришь, как будто я стала героиновой наркоманкой, хотя эти таблетки мне, между прочим, врач прописал! Это была случайная передозировка!

– Случайности не случайны, – спокойно сказала мама, снова придвигая ко мне билеты.

– Намекаешь, что я таки наркоманка?!

– Я принесу тебе воды.

– А я не хочу воды! И в Италию не хочу! Я хочу свой телефон, и немедленно!

Мама медленно встала, расправила юбку и сказала:

– Я все-таки принесу тебе воды, а потом поговорим.

Через пять минут в моих руках оказался стакан с водой, у которой был едва заметный химический запах и немного – совсем немного – горьковатый привкус. Я выпила несколько глотков и снова стала проваливаться в болезненную дрему.

– Подумай над Италией, хорошо? – шепнула мама, поправляя подушку. – Билеты все равно уже не вернуть. Тебе понравится там. Ты такая бледная и такая худенькая. Просто смотреть больно. Поспи, а вечером я принесу тебе покушать.

Заключенной. Вот кем я стала в доме собственных родителей. Заложницей без своего мнения, без права обсуждать что-либо, без надежды на освобождение.

Дни проходили в полусне. Похожие друг на друга, как таблетки из одного блистера. Неразличимые, бесцветные и безвкусные. Я не вставала с постели, не было сил. Только однажды случилось нечто из ряда вон: я услышала голос Митчелла. Он доносился откуда-то издалека, из сумеречной серости, которая уже заволокла окна.

Я сделала нечеловеческое усилие и приподнялась на руках. Потом еще одно усилие – и села на кровати. Голос продолжал звучать.