В обратную сторону

К тому же она боится выходить из дома. Возможно, в формате игры ей было легче это сделать, но куда она могла выйти? С террасы нет выхода, все двери плотно закрыты.

— Ты где прятался? Даня, прошу, скажи мне, — едва ли не повышая голос на любимого ребенка, спрашиваю я.

— Там, мам, — Богдан указывает пальцем в сторону имитации зарослей. Я тут же кидаюсь к ним, раскрываю растения и вижу дверь, на которой висит специальный знак, обозначающий пожарный выход.

Потянув дверь на себя, я едва ли не падаю в обморок от увиденной картины. Солнечное сплетение скорчивает в узел, вся жизнь проносится перед глазами. Кэтти стоит на площадке у лестницы, ведущей вниз, огражденной лишь тонкими перилами. Она цепляется за железные балки и смотрит вниз, фактически полностью облокотившись корпусом на конструкцию, не внушающую никакого доверия. Кажется, еще чуть-чуть — она наклонится ниже и полетит вниз головой со второго этажа.

Я реагирую молниеносно, потому что времени думать нет. Возможно, опоздай мы еще на каких-то пять-десять секунд, и Кэтти бы кубарем упала вниз. Я обхватываю ее со спины резко, не выкрикивая предварительно имя, чтобы не испугать. Тяну на себя, подальше от опасного места, и только в тот момент, когда я чувствую, что Кэтти в безопасности, девочка взрывается истерикой.

— Нет! Нет! Нет! Хватит! Я ненавижу тебя! Мама! Я ненавижу тебя мама! Ты слышишь меня? Отпусти меня! Я остаюсь с папой, я хочу остаться с папой, пожалуйста, умоляю. Папочка, держи меня, спаси меня, — истошно визжит Катарина, а мне остается только крепко держать ее и молиться, чтобы хватило сил. С большим трудом я затаскиваю нас обоих внутрь, на террасу, и закрываю роковую дверь, которую дети так некстати нашли в этих чертовых зарослях.

И лишь тот факт, что Кэтти жива, а не распластана на земле, дарит мне толику успокоения и позволяет не разрыдаться в голос. За меня это делает Робби, проснувшийся от диких криков.

Трясущимися руками я набираю телефон Веры. Мне не до гордости и не до проживания своего унижения сейчас. Сейчас Кэтти нужен хоть какой-нибудь врач, потому что первое, что она делает — это опускается в кресло и плачет, избивая себя подушкой, словно наказывая себя. Выкрикивает нехорошие слова в сторону своей матери, а мое сердце обливается кровью… Трудно представить, что Ирма сделала с девочкой и какие кошмары прожила Кэтти, контактируя с родной матерью.

И эта грязная печать с ней до конца жизни. И даже идеальный папа не компенсирует этой боли.

— В зале, на тренировке. Что случилось? Не справилась без меня? — с долей злорадства замечает сука, услышав плач Кэтти.

— Ты нужна ей. Поднимись в спальню, пожалуйста, — стараюсь хладнокровно ответить я, хотя мысленно с большим наслаждением провожу ногтями по ее смазливому личику.