Весь мир театр

Он заметил ее первой. При виде стройной фигуры, перехваченной в талии широким поясом, сердце замерло, но всего на мгновение – хороший знак.

– Здравствуйте, – сказал он негромко. – Что ж вы не на репетиции?

– Вы…? Как долго вас не было!

– Я ездил в Европу, по делу.

Он мог быть собой доволен: голос ровный, приветливый, благожелательная улыбка, никакого заикания. Элиза выглядела более взволнованной, чем он.

– Да, Маса сказал, что вы оставили записку и уехали… И Девяткину вы тоже написали. Почему именно ему? Это странно…

Она говорила одно, а думала, кажется, о другом. Смотрела, словно хочет что-то сказать, но не решается.

Из зала неслись крики. Эраст Петрович разобрал голос главного режиссера.

– Отчего Ной Ноевич ругается? – спросил Фандорин с легкой улыбкой. – Неужто вы провинились, и он вас выставил за дверь?

Он сделал вид, что не замечает ее смущения. Не желал поддаваться на актерские уловки. Вероятно, Элиза женским инстинктом почувствовала, что он изменился, выпутался из паутины, и теперь она хочет снова вовлечь его в свой зыбкий, неверный мир. Такова натура артистки – не может примириться с потерей обожателя.

Но Элиза приняла его шутливый тон:

– Нет, я сама вышла. Там у нас очередной казус. Опять в «Скрижалях» кто-то написал про бенефис.

Не сразу Фандорин понял, о чем речь. Потом вспомнил, как во время самого первого знакомства с труппой, еще в сентябре, в священном журнале появилась непонятная запись: до бенефиса осталось сколько-то там единиц, и Штерн возмущался из-за «кощунства».

– Шутка, повторенная д-дважды? Глупо.

«Снова заикаюсь, – подумал он. – Ничего. Это признак, что спадает напряжение».

– Не дважды, а трижды. – Ее глаза, как всегда, смотрели на него и в то же время будто бы мимо. – С месяц назад кто-то снова написал про единицы. В первый раз было восемь единиц, во второй семь, а сегодня почему-то пять. Наверное, шутник сбился со счета…

И опять возникло ощущение, что она говорит не о том, о чем думает.

– В третий раз? – Он нахмурился. – Для шутки, даже глупой, м-многовато. Я попрошу Ноя Ноевича показать мне «Скрижали».

– А знаете, – сказала вдруг Элиза. – Мне сделали предложение.

– Какое? – спросил он, хотя сразу догадался, о чем речь.

Ах, сердце, сердце! Вроде бы обо всем с ним договорился, а все равно подвело – затрепетало.

Он заставил себя улыбнуться.

«Зря сыронизировал, прозвучало уязвленно!»

– Андрей Гордеевич Шустров.

– А-а. Ну что ж, человек серьезный. И молодой.

«Зачем я сказал „молодой“? Как будто посетовал, что сам немолод!»

Так вот о чем ей хотелось поговорить. Совета, что ли, будет просить? Ну уж нет, слуга покорный.

– Прекрасная партия. Соглашайтесь.

«А вот это прозвучало неплохо».

Ее лицо сделалось таким несчастным, что Эраст Петрович устыдился.