Ворожея

Когда они укрылись под сенью раскидистой ивы, Череда взял слово:

— Алесь вернулся… Я-а-а… М-м-м… Понимаешь, Милава… Алесь — мой единственный сын, мой преемник. Он рассказал обо всем, что случилось в лесу, о той девице и тебе. Он признался, что чуть не совершил злодеяние. Повинился во всем. Нечистик его попутал. Я его простил, хотя и наказал. С девицей ведь той все добре?

— Погоди, Милава. У кого за пазухой провинностей нет? Юн он еще, глуп. На поводу страстей пошел. Ты не серчай на него.

— А как же Воста? Та девица?

— А что девица? — Череда виновато улыбнулся.

— Но ведь он же ее малость не убил!

— Ну, она ж жива… — порозовел староста. — Подалась куда-то…

— Она на постоялом дворе.

— Вона что. — На лбу Череды пролегли морщины. — Тем лучше. С девицей мы все мирно порешим. Ты только помалкивай, не выноси на суд людской…

— Ладно, дядька, но только если Воста согласие даст.

Милава вовсе не была так уверена.

Череда постарался направить разговор по иной тропе:

— Ну, а как там бабка твоя?

— Помирает, — только и нашлась что ответить ворожея.

Что еще можно было поведать? О черной силе? О страшном наказании для всего села в случае неповиновения?

— Подсобить чем могу?

— Нет, дядька. Ничем ты мне тут не поможешь, — обреченно вздохнула Милава.

— Ну-ну, будет тебе. Не расстраивайся: всему свой черед. Старики должны помирать, дорогу молодым уступать — такова природа. Да ты б отвлеклась. С девицами нашими погадала б — Купалье как-никак. Авось папарать-цвет сыщешь, тогда и все старые беды тебя покинут, а новые стороной обходить станут.

— Ладно, дядька Череда, пойду я.

— Ты, если что, не стесняйся — проси подмоги.

Ворожея решила не возвращаться к бабке до самого утра — убедить ведьмарку не удастся, надобно к богам обратиться, попросить, чтобы те оградили деревню от напасти. Она углубилась в лес. Удрученная невеселыми думами, Милава сыскала древнее капище. Могучие идолы высились над лесом и обещали даровать свою опеку тому, кто, следуя традициям, уважит богов подношением.

Милава выудила из мешка медный кинжал и уложила на валуны, распалила костер, бросила в него щедрую жменю ритуального порошка и, запев негромкую молитву, принялась танцевать. Она кружилась и притопывала так, как делала ее мать, а до того сотни предков. Дым очищал сердце и душу, вытесняя все ненужное, все пустое. И лишь когда в разуме осталась только одна, самая важная мысль, острое лезвие рассекло ладонь. Сложенная лодочкой кисть наполнилась до краев — и девица выплеснула набежавшую руду на жертвенный камень. Гортанным воем заполнился лес на множество саженей вокруг, костер разбух подобно гигантской розе. Боги приняли подношение.