Восстание

По городским бы монастырям поискал — монахини-то больно мастерицы кружева плести…

— Да ведь как его больного пошлешь, — со вздохом отвечала Аглая Ильинична. — Дорога теперь нелегкая…

Платон Михайлович ходил по комнате с таким видом, будто разговор не касался его и только иногда, покашливая в руку и хмурясь, говорил:

— Почему бы мне и в самом деле не поехать? Уж не настолько я болен… Нужно будет, и поеду — ничего со мной не сделается. Болен не болен, а мастерскую не станешь закрывать…

И он действительно вскоре поехал. Случилось это в конце ноября, сразу после того как в Омске захватил власть Колчак.

На вокзал Платона Михайловича провожала Аглая Ильинична. Она усадила мужа в вагон и, сейчас же перезнакомившись со всеми пассажирами, стала упрашивать их беречь в дороге больного Платона Михайловича и, боже упаси, не держать раскрытыми двери в тамбур, чтобы не было сквозняков.

Напомнив мужу, кому из университетских светил — медиков непременно нужно показаться в Томске и какие нужно купить прошвы да кружева, если останется свободное время, она последней из провожающих ушла своей торопливой походкой, когда станционный колокол уже отбил третий звонок.

В дверях она обернулась и крикнула:

— Ну, с богом, ни пуха тебе, ни пера…

Это были последние слова прощания. И Платон Михайлович знал, что относились они не к кружевам, не к прошвам и даже не к его здоровью, а относились к тому главному, для чего он сейчас вошел в это купе и ехал в Томск под видом больного, посланного к знаменитым медикам его беспокойной женой.

Он молча кивнул Аглае Ильиничне и обернулся к окну. На перроне он снова увидел ее. Она стояла, отыскивая глазами окно его купе, и у губ ее появились складки, словно она готова была расплакаться и сдерживала слезы, силясь улыбнуться.

Платон Михайлович хотел постучать в стекло, но в это мгновение загудел паровоз и поезд тронулся. И перрон, и вокзал, и растерянно оглядывающаяся Аглая Ильинична — все поплыло назад. Вагон, ускоряя бег, покатился мимо каких-то железнодорожных строений и длинных красных заборов.

Платон Михайлович снял пальто, размотал шерстяной шарф и сел на полке поближе к окну. Он сидел, опершись о столик, и смотрел на мелькающие телеграфные столбы, железнодорожные будки, черные полуказармы ремонтных рабочих, окруженные стенами темного леса, да на маленькие домики путевых обходчиков.

Сколько раз проезжал он из конца в конец Великой сибирской магистрали, сколько раз видел эти стены темного леса и черные казармы на снежных пустырях… Он не счел бы всех своих поездок… Он знал все станционные поселки, все города Сибири и едва ли не во всех побывал за свою беспокойную скитальческую жизнь профессионального революционера.