Время стрелять

Да так он и вышло! И как ей все удавалось?! Нежилась она с той девчоночкой аж до середины ночи, а потом уже Филе эстафету передала, но с уведомлением: «Давай-ка, парень, проворней, чтобы к шести часам утра она была готова к отправке. За ней люди минута в минуту приедут!» И чтобы никаких следов!

Ну так и что? Он-то свое дело тоже успел совершить, а тельце-то еще мягонькое, податливое, такое, будто девонька в глубочайшем сне пребывает, а может, и отошла уже, в том-то и вся изюминка — жива или нет, кто ж ее, маленькую, знает?

Следующие кадры, которые засветились уже не на экране телевизора, а в памяти Мультипанова, стали смутные воспоминания его детства, когда с ним играла в «доктора и врача» или в «мужа и жену» его старшая сестра Лариса.

Чего она с ним тогда только не вытворяла! Даже, кажись, и подруг приводила? Ну да, точно, случались и такие варианты…

И вот он уже видит себя подростком. Конечно, сеструха гораздо старше Филиппа, но какая разница?! У него все уже как у взрослого мужчины! Мультипанов видел однажды, как она раздевалась в своей комнате.

Заиндевев у окна, он выглядел все глаза, дожидаясь, пока Лариска сняла с себя всю одежду, даже шелковые трусики. Сестра стягивала их, слегка наклонившись. Тело Ларисы было коричневого цвета, словно битые яблоки, только на месте купальника остались белые полоски и кружки — кружки там, где подрагивали ее большие стоячие груди.

Сеструха долго двигалась перед зеркалом, внимательно и самодовольно себя рассматривая и оглаживая свое округлое тело. Потом она вдруг потянула руку вниз и, проникнув в рыжеватые, как лесной мох, кудряшки, начала там быстро шевелить, продолжая двигаться по комнате, а дойдя до кровати, легла, сладко растянулась и начала щекотать себя пальцами между ног.

Лариска постанывала и даже что-то произносила, но делала это слишком тихо и не очень внятно, поэтому Филипп не мог различить ни одного слова. Сестра принимала различные позы, тискала свои соски и груди, гладила и мяла живот, потом вдруг заурчала, как кошка, затряслась, словно от электрического разряда, замотала головой, заплакала, засмеялась и замерла со стоном, который, как почудилось Филиппу, очень долго не затихал в его напряженных ушах.

Сейчас, спустив штаны, он дергал свой член, словно ручку старинного звонка, который был когда-то на дверях их старой квартиры, и его член, покорный желанию, набух и выпрямился вверх, словно сучок на дереве. Член Филиппа был заметно искривленным, и Мультипанов объяснял это чрезмерным онанизмом, от которого он никак не мог отказаться или хотя бы несколько умерить свою многочасовую ежедневную мастурбацию.