Время стрелять

— Граждане, мы из милиции! Здесь проводится спецоперация! Просьба всем отойти на пять шагов назад и ничего не трогать! — командным голосом объявил Станислав, присел возле истекающего кровью тела, посмотрел на знакомое лицо, приложил пальцы к яремной жиле и обратился в рацию: — Сергей, это Тимур! Он мертв!

ТЕБЕ ПИШУ — ОТЦУ И МУЖУ!

«А когда ты улетаешь от нас — мир усыхает и коробится, люди превращаются в привидения, озера становятся омутами, горы выглядят чудовищами, а кроны деревьев напоминают руки, зовущие тебя, умоляющие тебя поскорее вернуться ко мне, к твоей фарфоровой девочке, ждущей тебя триста долгих, ненастных дней среди болот и наводнений.

Две наши жизни (а в них, в каждой, — еще по две!) словно параллели, которые никогда не пересекутся, как бы мы об этом ни мечтали! Я уже очень хорошо поняла, что для тебя дороже всего на свете твой здравый смысл, а для меня — безумство храбрых. Ведь для меня моя любовь — это способность отдать свою жизнь за любимого, дорогого, единственного человека. Разбуди меня среди ночи, я, не задумываясь и не запинаясь, отвечу: если враги начнут стрелять — я заслоню тебя своим телом!

Иногда я очень хорошо замечаю то, как мы стоим с тобой рядом, хотя ты этого, может быть, и не замечаешь (и даже не знаешь, дурачок мой, об этом!).

Но эта столь желанная и дорогая для меня близость на самом деле похожа на вынужденную близость слепого и поводыря. Меня восхищают высокие чувства, а тебя привлекают высокие лестницы, и естество твое становится для меня недоступным — ты ускользаешь, как бы я ни стремилась к твоей сути! Как мне от этого горько, как я страдаю из-за того, что мы по-прежнему шагаем по жизни не вместе, не в ногу! Уж очень мне невыносимо так жить, голубчик мой!

Я знаю, что ты выберешь себе достойную супругу, с хладнокровием и тщательностью закройщика ортопедической обуви, выкраивающего пару сапог для урода (а урод, между прочим, не только я сама, вот такая, прости, как есть, но и моя душа, которая тебе, к сожалению, не нужна!).

«И ничего не сделаешь, девочка моя!» — вздыхает моя мамочка. Да я и сама это прекрасно понимаю и полностью отдаю себе отчет в том, что мы с тобой, мой милый и несравненный человечек, живем в рациональный век, когда все подлинные, натуральные, естественные, неподдельные человеческие чувства неодолимо отходят на второй план, а о том, что такое страсть, мы с тобой знаем только понаслышке (правда ведь?).

Я скажу не лукавя: иногда моя (наша?) любовь безжалостно дурманит меня, отнимая силу воли, словно гипноз, тогда я злюсь, боясь потерять свое главное «Я».