Жнецы Страданий (СИ)

И за шесть с небольшим лет не так уж сильно изменилась.

От тоски и смятения стало трудно дышать. Потому что разум с сердцем были в разладе. И хотя сердце, окаянное, твердило свое: то сестра, сестра родная и сестрич! Рассудок говорил другое: то нежить злобная с выродком.

Пожалела их, отпустила — сколькие жизни загубила, попустившись собственной слабостью? Скольких новых Зорянок настигнет участь сделаться кровососами? От этой раздвоенности самой себя девушке становилось больно и страшно.

И дело даже не в том, что беглая кровососка сама будет кормиться людьми, а в том, что вместе с ней уйдет от облавы и ее Стая, а это означает десятки и сотни загубленных человеческих жизней.

Вот когда впервые послушница поняла — почему в Цитадели учили не видеть в Ходящих людей. Вот почему безжалостно вырывали из сердец любую привязанность — к дому, к другу, к любимому. Потому что… стань Айлиша или Тамир нежитью, разве смогла бы Лесана обречь их на смерть или мучения? Корчись в темнице родная мать, поднялась бы рука отдать ее Донатосу или Ихтору?

И разве утешит мысль, что не помнят Ходящие прошлой жизни, что горит в них огонь лютой ненависти к человеку, что движут ими голод, жадность и ярость?

Только как теперь жить? Жить как, помня свое предательство? Как постигать науку обережника, если отпустила врага? А Тамиру каково теперь? Лесана помнила его взгляд.

Ненавидел. Люто. Но не выдал. Все равно не выдал.

От этого девушка казалась самой себе еще гаже, еще подлее. И злые слезы текли из глаз, а сердце сжималось от тоски и одиночества, от осознания того, что все изменилось.

Осталась она совершенно одна, загнанная в ловушку отчаяния, в которую шагнула добровольно.

И некому защитить, некому поддержать. А в душе все сгорело, даже уважение к себе! И никто не утешит, ибо нет утешения в такой скорби. Как нет прощения предателям и лукавцам. Никто не попытается понять, так как понять это невозможно, как и простить…

А бывший друг станет теперь не врагом даже, просто чужим. Лицом в толпе. Лесана выметала из клеток птичий помет вперемешку с пухом и не догадывалась еще, что страшный груз содеянного будет мучить ее не день, не седмицу, не месяц и не год. Много лет. Потому что есть раны, которые не в силах залечить даже время.

И все эти раны человек наносит себе сам.

Но все же, хорошо, что она о том не догадывалась. Потому, что пока живет в сердце надежда на прекращение страданий, еще можно как-то жить и терпеть боль. А отчаяние и безысходность — худшие враги, они сковывают равнодушием, лишают воли, и даже смельчак сдается под их натиском.

Пока Лесана грызла себя до трухи, ужасаясь совершенному, ее друг словно погас изнутри. Что-то безнадежно окаменело в душе Тамира. Сдвинулось навек. Остыло. Заледенело.