Жнецы Страданий (СИ)

Она по-прежнему нападала, а он нещадно бил, не жалея, даже несмотря на то, что между ними происходило. Однажды он ударил так, что девушка, увертываясь, оскользнулась и упала всем телом на неловко выставленную руку. На миг Лесана потеряла сама себя, задыхаясь от боли. Голос супротивника звучал где-то далеко, а мир вокруг кружился.

Понимая, что перепугала парня до смерти, выученица говорила ему что-то успокаивающее, не слыша собственного голоса, а в себя пришла оттого, что он бегом бежал через лес с ней на руках.

И она удивилась, какое бледное у него лицо.

— Я… не рассчитал… Я отнесу тебя к Ихтору.

— Нет, поставь. Дай раздышаться.

Он опустил ее на землю и взялся ощупывать — торопливо, испуганно.

Девушка шаталась, а потом ухватила его за шею и прижала к себе:

— Успокойся, успокойся… — она поймала его губы.

И хотя рука невыносимо жаловалась, в сильных объятиях становилось легче. Двое стояли посреди мокрого леса, припав друг к другу, и никакая телесная боль не могла сравниться с болью души, которую оба в этот миг испытывали. Он — оттого, что вынужден был ударить, но не рассчитал силу. Она — оттого, что он не мог не ударить, а она не сумела отбиться.

Когда они пришли к Ихтору, тот сказал, что запястье сломано и досадливо выругался, сращивая Даром кость.

Дни текли один за другим. Весна разгоралась все жарче, черные лунки вокруг деревьев становились все шире, снег сходил, обнажая сырую землю с прошлогодней прелой травой, и только в низинах еще лежали истончившиеся, осевшие сугробы. Теплый ветер пах водой, землей и солнцем, пока еще скудным, но уже ласковым и весенним.

Предчувствуя приближающуюся разлуку (а может, то просто бередил кровь погожий таяльник) Лесана и Фебр старались продлить последние дни своего счастья.

В Цитадели они никак не являли сторонним глазам тщательно скрываемых чувств, но не было такого кута или заброшенной комнатушки, где бы они ни прятались от креффов, послушников, прислужников и просто от мира.

Иногда Лесане хотелось плакать, потому что сердце рвалось от нежности и дыхание застревало в горле, но нельзя, никак нельзя было показывать эту жгучую горечь. И она держалась, как могла. Однако тоска овладевала душой, силясь заранее заполнить пустоту, которая вот-вот должна была в ней разверзнуться.

Но все-таки, как ни готовилась девушка к разлуке, так и не смогла принять ее сердцем.

Он разбудил ее рано утром, когда солнце едва поднялось над кромкой леса. Фебр никогда не приходил к любимой в комнату, никогда не оставался там на ночь. Они предпочитали прятаться по всей крепости, но только не быть застигнутыми в собственных покойчиках.

Лесана проснулась оттого, что ее глаз коснулись теплые губы. Девушка вскинулась, обережник слегка отстранился, давая ей возможность сесть.