Метанойя

— Хорошо, Егор Николаевич, что вы хотели узнать?

— Понимаете, мне необходимо узнать не то, что написано в ваших рапортах по делу Изюмовой, я их читал, а то, что вы сами думаете об этой Изюмовой. Что вы чувствуете.

— Даже что я чувствую? — подняла бровь Норикова, — а у вас хватит полномочий на исследование моих чувств?

— Этого добра у меня хватает, — вздохнул Соколов и протянул ей свое удостоверение.

Наташа взяла и прочитала там, среди прочего: ""Податель оного является личным представителем Председателя КГБ СССР и подчиняется только лично Председателю"".

— Ого! Да вы, оказывается, товарищ старший лейтенант, птица высокого полета!

С большим трудом в тоне майора Нориковой можно было уловить язвительные нотки. Но Соколов уловил, широко улыбнулся, но ничего не ответил. И она это поняла и оценила, молча проклиная свой длинный язык.

— Итак, что я чувствую? Трудно сказать. Я ведь только с виду женщина, внутри я бесполый следователь и привыкла доверять фактам, а не чувствам.

— Что, даже легендарной женской интуиции не доверяете? — округлил глаза Егор.

— Ну, если только самую малость, — без улыбки ответила она, — так, чтобы не мешало расследованию.

— Понимаю. И все же?

— Если сказать обще, то что-то с ней не так, с этой Изюмовой. Но вот что? В ведьм, в разные чары и привороты я, извините, не верю. А даже если бы они и были, то доказать их нельзя.

Соколов покивал.

— А вот, например, вы не замечаете ничего странного во влюбленности вашего шефа?

— В смысле?

— Да, в прямом смысле, Наталья Васильевна. Что мы с вами в кошки-мышки играем? Скажите прямо, не находите ли вы что-то странное в этом его неожиданном всплеске чувств?

— Ну, — она замялась, — в романах пишут как раз про такую любовь с первого взгляда.

— А в жизни? — настаивал Егор.

— Знаете, — решилась Норикова, — мне показалось странным, что он уверен, будто его Варваре нельзя дать и тридцати лет, хотя лично я вижу женщину в середине пятого десятка, сорок пять — сорок шесть, никак не меньше. А учитывая, что по документам ей вообще пятьдесят четыре, то… Понимаете, пятидесятичетырехлетняя женщина при определенных условиях и умении может выглядеть на сорок пять, но ее никак нельзя принять за двадцатипятилетнюю. Конечно, любовь слепа, это всем известно, но не настолько же! Как вообще возможно так ошибаться?

И Егор уловил в ее голосе обиду. ""Ого! — подумал он, — да она сама, похоже, неровно дышит к Немировичу. Учтем"". Сказал же он другое:

— Согласен. Еще что-то?

— Ничего. Ну, кроме того, что знавшие ее и рассказывавшие о ней всякое, были очень убедительны. Я даже склонна бы им поверить, если бы такое было вообще возможно.

— Вы убежденная материалистка?

— Материалистка, коммунистка, атеистка. А как иначе?

— Ну, да.