Наваждение Монгола

Да, опрометчиво, но надежда штука такая. Я убеждала, что не виновата, что замужество не состоялось, а ведь Мурат обещал, что поможет Матвею.

Очередное утро. Солнце холодными лучами проникает в комнату, поднимаюсь с кровати, набрасываю одежду и иду вниз, достаю миски для Маршала, выхожу на улицу.

За время отсутствия Монгола я привязалась к его псу и животное ест из моих рук, что вызывает шок даже у бравых охранников.

Подхожу к грозному хищнику, сажусь рядом, жду, пока черный гигант насытится, позволит мне гладить бархатистую шерстку. И неожиданно для самой себя откровением вырывается тихая фраза:

– Я по нему скучаю…

Как-то я привыкла уже разговаривать с собакой. И почему-то в черных глазах, которые собака поднимает на меня, мне мерещится ответ.

– Не должна, знаю. Твой хозяин еще та сволочь, если честно, и меня гложет дикая обида. И еще… я хочу бежать отсюда, найти путь домой и наконец-то увидеть брата, узнать, что Айдаров сдержал слово."

"В ответ пес тихо порыкивает, а я принимаюсь наглаживать шею.

– Если бы ты помог мне найти дорогу домой…

Почему-то почти шепотом произношу и вздрагиваю, когда слышу недовольный голос Рении за спиной.

– Вай мэ, уйди от собаки, бедовая девчонка.

Поднимаюсь, женщина кивает, чтобы я подошла.

– Иди, тесто для хлеба замесить надо, поможешь.

Молча киваю и направляюсь за женщиной на кухню. Быстро мою руки и приступаю к делу.

– Я тебе вот что скажу, кыз, когда на душе смута и в твоей голове рождаются сумасшедшие мысли – займи руки делом. Вот сейчас меси тесто. Прок будет – раз, а во-вторых, черные думы только работой отгоняются. Физическим трудом. Когда тело устает, душа перестает болеть. Я свое горе так пережила.

Отрываю взгляд от теста, смотрю на женщину в черном платке.

– У каждого свой крест, Ярослава, своя боль. Каждый справляется со своим испытанием как может. Я вижу, что ты тоскуешь, но тебе сейчас здесь безопаснее. Тургун знает что делать.

– Он уехал, хотя я просила, объяснила, рассказала обо всем, а ему плевать.

– Монгол никогда не говорит о своих делах, он решает проблемы, и если ты все еще здесь, под крышей его дома – то это лучшее для тебя.

– Нет, просто ему плевать на меня.

Говорю жестко и опять начинаю замешивать тесто, отвлекаюсь, чтобы не разрыдаться.

Вот как так может быть, что мне горько и обидно из-за того, что он меня оставил, уехал и… я тоскую по Монголу так же сильно, как и ненавижу его за бессердечие.

И голос Рении, наполненный горечью, бьет наотмашь:

– Была любовь у Гуна давно…

Замираю на месте, рука так и зависает в воздухе, а я смотрю в глаза женщины.

– Любил он. Сильно. Первая любовь. Говорят, это особый яд, который способен отравить душу.

Ноги подгибаются, сажусь на стул, все еще молча продолжая смотреть в сухое морщинистое лицо.