Параллельные (СИ)

Я одновременно и скорбел по ней, и злился — за то, что предала меня, за то, что глупостей натворила.

Если описывать кратко, то Машку нашли недалеко от того места, где жили мы с дядей Ваней, с несколькими ножевыми в области живота. Исходя из какой-то своей ментовской логики, понятной только ему, следователь сделал вывод, что убийство было совершено на почве личных неприязненных отношений. А как выяснилось позже, главный мотив — месть — был именно у меня.

— Но я был дома, — отбивался я как мог, — у меня есть свидетели.

Со свидетелями оказалось туго. Дядя Ваня пришёл домой слишком поздно, когда я был уже изрядно пьян, а вот соседей, слышавших наш скандал с Машей, оказалось предостаточно.

В довершение ко всему после вскрытия выяснилось, что моя бывшая зазноба была… беременна.

— Оба-на, — присвистнул один из оперов, — а вот и ещё один мотив.

Вероятность того, что за один вечер я потерял не только любимую девушку и ещё своего ребёнка, послужила последней каплей… и я закрылся окончательно. На самом деле улики против меня были лишь косвенные, и любой мало-мальски адекватный адвокат смог бы разнести все доводы в пух и прах. Но адвоката у меня не было, ибо назначенного государством я слёту послал в пешее сексуальное. Не то чтобы специально, но больно уж настырным показалось мне его стремление выведать подробности наших взаимоотношений с Махой. Наверное, это была паранойя, а может быть, я просто был неспособен говорить про Машу в прошедшем времени, желая сохранить лишь лучшее в памяти о ней.

В СИЗО я отсидел почти два месяца, которые отложились в моей голове одним монолитным куском отчаяния. Не скажу, что меня ломало именно из-за заключения, но вот мысль о том, что все считают меня убийцей, угнетала."

"За всё время моего заточения навещал меня один дядя Ваня, да и то наши встречи больше походили на игру в гляделки. Что говорить, никто не знал, ему явно было неловко в этих казённых стенах, пропитанных человеческим отчаянием и безнадёгой. Наверное, здесь было хорошо сходить с ума, но проверять не хотелось. После пятнадцатиминутного молчания дядька обычно вставал на ноги, сдержанно хлопал меня по плечу, выдавая что-нибудь высокофилософское:

— Ну-ну, всё наладится, — и уходил.

Больше моей судьбой не интересовался никто. И даже отец, которому я однажды попытался позвонить, отказался со мной разговаривать. Для них я был монстром.

А потом… А потом всё случилось как-то слишком резко, и я даже не успел понять, как все обвинения против меня были сняты.

— Мы сделали тест на отцовство, — сообщил мне следователь, светясь от осознания собственной «гениальности», — и выяснили, что Мария Александровна была беременна не от вас.

Испытал ли я в этот момент хоть какое-то успокоение? Наврядли.