Шах и мат

У меня с собой был подарок – шахматный набор, который я сам для него смастерил. Девять месяцев резьбы по дереву."

"Нолан включает поворотник и съезжает с основной дороги. Должно быть, мы уже подъезжаем. Почти.

– Мы виделись за день до этого. Мы виделись каждый день, но в тот раз он не узнал меня. Или узнал, но подумал, что у меня плохие намерения. Наверное, правду не узнаю уже никогда. Я бы не сказал, что у него была склонность к насилию или что-то подобное, но в тот день у него в руках был нож. Я увидел, как он вынимает его из подставки, и предположил, что он хочет… нарезать сельдерей. Ни хрена не помню. Вместо этого он посмотрел мне в глаза и кинулся. Порез оказался глубокий – его нужно было зашивать, а значит, в больнице мне пришлось заполнить заявление. Вот так. У моего отца было достаточно связей, чтобы запереть деда в дурке. Отец сказал, что это к лучшему. Возможно, так оно и было. Но он сделал это по другой причине. Он всегда ненавидел своего отца, потому что шахматы волновали его больше, чем родной сын.

Голос Нолана отстраненный. Будто он столько раз прокручивал в голове эту историю, рассказывал ее себе так часто, что она превратилась в набор заученных слов. Он думает об этом каждый день. Каждый час. Я знаю наверняка, потому что могу читать его мысли.

– Я сам дал отцу эту власть. А дедушка умер в психбольнице, напичканный лекарствами. О такой смерти он даже подумать не мог, и мне приходится жить с этим каждую секунду. Так что когда ты говоришь о вине…

– Подожди… нет. Нет. – Я поворачиваюсь к нему всем телом. Ремень больно врезается в грудь. – Это не твоя вина. Ты сделал все что мог, учитывая, что тебе было… Сколько тебе было?

– Четырнадцать. Сколько тебе было, когда ты застукала своего отца?

Я закрываю глаза. Это разные вещи. Совершенно. Но из уст Нолана звучит так, будто наши ситуации похожи и я не заслуживаю никаких оправданий.

Внезапно меня накрывает ярость. Взрывная, раскаленная ярость.

Он… он мной манипулировал. Притворился, что поделился чем-то личным, и превратил меня в… что бы это, черт возьми, ни было. Он пожертвовал ферзем, чтобы поставить мне шах и мат. Да как он вообще смеет? Как смеет приходить ко мне домой и разбирать по косточкам мою семью, словно какую-нибудь партию Морфи?

– Пошел ты на хрен, Нолан.

Мне сложно прочитать его эмоции, но он точно не удивлен.

– Я говорил только правду.

– Пошел ты. Что ты вообще знаешь о семьях?

– Проблема в том, что я сказал правду?

– Перестань заманивать меня в ловушку. Не пытайся поставить мне шах и мат. Может, ты и хочешь сыграть со мной в шахматы больше всего на свете, но это не дает тебе права…

– Не больше всего на свете, – бормочет Нолан, не отрывая от меня глаз.

От злости я не обращаю на это внимания.