Не смей меня... хотеть

Горелого пасла Москва, дела были там, суд был там… И все было бы на мази, если б не та сучка… Ну, ничего,ничего… Разберемся…

Насильно изгнав из головы образ гладкой дряни, из-за которой поломалась практически стопроцентная схема, когда его должны были освободить прямо в зале суда, Горелый отпивает еще коньяка для успокоения.

— Я думаю, что имею право узнать твои дальнейшие планы, Владимир Петрович, — без прелюдии начинает прокурор, сверля Горелого острым взглядом настоящего чекиста.

— Имеешь, — кивает Горелый, — у меня бизнес. Надо работать.

— Ты же понимаешь, что я буду вынужден… Присматривать? — спокойно предупреждает прокурор, — Алла — моя единственная дочь.

Самый младший ребенок. Я не позволю даже малейшего дискомфорта для нее. Твой сын, насколько я сумел убедиться, похож на тебя только внешне. И слава богу.

“Не только, — хочется сказать Горелому, — ты даже не представляешь, насколько похож. Насколько он — Горелов”...

Но Горелый молчит. Кивает.

— И я тебя сразу предупреждаю, — продолжает прокурор, — если увижу, что ты… То приму меры. Пока ты сидел, было спокойно. Твой сын работает, вполне способен обеспечивать мою дочь.

И я их без помощи не оставлю, конечно же… Но никакого даже упоминания криминала не позволю.

Горелый кивает.

Нормальная схема."

"Он, собственно, и не планировал возврата. Он вообще в последние пять лет, перед тем, как влететь, был самым законопослушным чуваком, какого только можно было представить. И сидел не за свежие подвиги, а за давние. Те, что раскопала эта… Эта…

Горелый привычно стискивает зубы, перебарывая злобу.

Не сейчас. Не сейчас.

— Я хочу, чтоб между нами не было недопонимания, — завершает прокурор, — и обид. Я буду защищать свою семью всеми доступными способами.

А твой сын теперь — это тоже моя семья.

“Мой сын — это МОЯ семья!”, — хочется рявкнуть Горелому, но он привычно молчит. И смотрит.

Прекрасно зная, что взгляд его прошибает и самых крепких мужиков, заставляя нервничать. Но или прокурор вообще безбашенный придурок, или нереально крепкий мужик, но в лице у него никаких изменений не происходит. И в фигуре тоже. Он не напрягается, не настораживается. Отвечает спокойным, уверенным взглядом.

И Горелый отступает, неожиданно для себя. Не то, чтоб сдался, но… Но он всегда уважал силу духа.

У отца такая была.

Если что решил, хер сдвинешь.

Он ведь при смерти был, но сына видеть не захотел…

— Я рад, что мы достигли взаимопонимания, — спокойно комментирует ситуацию прокурор, — а теперь давай вернемся к гостям. Кстати, ты в городе остаешься? Или в столицу?

— Я пока отдохнуть хочу… — неопределенно отвечает Горелый, — в деревню поеду… Рыбалка, там, охота…

Прокурор смотрит на него испутующе, пытаясь понять, что тот задумал.

Но Горелый не палится, смотрит равнодушно.