Не смей меня... хотеть

А если рассказать в подробностях, то папа может плюнуть на заманчивое инвестирование стопроцентных прибыльных проектов и вступиться за честь своей маленькой принцессы.

Я бы этого не хотела, если честно.

Наша с Олегом жизнь и любовь — только наше дело, и оно не должно отражаться на интересах родителей.

А, значит, новость надо преподнести максимально деликатно. И , желательно, без упоминания таких слов, как “тварь”, “пидор”, “дерьмо”, “похотливый скот”.

Поэтому я держу себя в руках, мужественно улыбаюсь и киваю маме успокаивающе:

— Мам, все хорошо… Я спущусь сейчас.

Возвращаюсь к себе, смотрю в зеркало, ища силы для боя."

"Ничего, Алька… Золотая медаль тоже не сразу нарисовалась. И чемпионство по теннису. И вообще. Ты — боец. Какого хера расклеилась, принцеска?

Причесалась, лицо вытерла, чуть-чуть подмазала синяки под глазами  и вперед!

Олег в своей привычной манере очаровательного весельчака, которую так любит старшее поколение женщин, наши мамы, тети, бабушки, занимает маму легким разговором у нас в гостиной.

— Марина Владимировна,  — слышу его приятный баритон, — не кокетничайте, вам больше тридцати никто в жизни не даст. И не просто тридцати, а роскошных тридцати! таких тридцати, что фору любым двадцатилеткам дадут! Клянусь, я когда вас первый раз увидел, решил, что Аля не рассказала мне о своей старшей сестренке!

— Ох, Олег, — смеется польщенная мама, — ты далеко пойдешь с таким умением делать комплименты!

— Обижаете, Марина Владимировна! Это вообще не комплимент! Это — констатация факта!

Я спускаюсь вниз, и мама с Олегом замолкают, разворачиваясь ко мне.

Я смотрю на своего бывшего парня, такого красивого, улыбчивого, очаровательного… И не могу понять, где мои глаза были, когда связалась с этим дерьмом?

И как у него хватает наглости после всего сидеть здесь и делать комплименты моей маме?

Наверно, что-то такое отражается в моем взгляде, потому что Олге подрывается и торопливо идет к лестнице:

— Малыш… — мама не видит его лица, а потому Олег не считает нужным улыбаться, только голос звучит участливо, — иди ко мне!

Этот уродец уже понял, что я ничего не сказала маме, и теперь пользуется этим, вовсю играя на публику.

Мне ничего не остается, кроме как позволить ему обнять себя. Правда, поцеловать не разрешаю, шепчу еле слышно:

— Только попробуй…

Олег понимает по моему тону, что перегибать тоже не годится, потому не напирает.

— Ты на машине? — спрашиваю я громко.

— Да, конечно, малыш. Хочешь покататься?

— Нет, я себя неважно чувствую… Пойдем, провожу тебя.