Пиранья

Шрамами покрыты, славою увиты,только не убиты…Без пяти минут обладатель аттестата зрелости (так тогда именовалось свидетельство об окончании средней школы), уже твердо решивший, куда пойти учиться, Кирюха Мазур — все по тогдашней моде, битловские патлы до плеч, клеша понизу окантованы согнутыми пополам копеечными монетами (за что может достаться от милиции, если попадешься, но многие так ходят), и болгарское сухое вино в стаканах, и мини-юбки девочек…

Он выкладывался исключительно ради Танечки, в которую был тогда влюблен со всем неуклюжим пылом юности, — а она то давала надежду, то отталкивала, повзрослев, Мазур освоился с этим нехитрым набором женских ужимок, но тогда душа ухала то в отчаянную радость, то в лютую тоску.

Ну да, Танечка, через пару недель, ставшая его первой женщиной (правда, Мазур, как сообразил далеко не сразу, оказался у нее не первым)… а вот теперь уже и не вспомнить, отчего они расстались, когда он уже был курсантом-первогодком. Совершенно точно помнится, что не было ни ссор, ни бурного разрыва — просто все как-то незаметно погасло, — о чем сейчас нет никаких сожалений, но в памяти сохранилось нечто ностальгически-теплое…

Положительно, дела шли распрекрасно.

У Мазура с Лавриком, как им сказали, на сегодня не было никаких дел — а у Лихобаба не было неотложных дел. Вот они и сидели в приятном предвкушении, временами нетерпеливо косясь на телевизор с выключенным звуком, где, как совершенно точно узнали по своим каналам, вот-вот должен был объявиться Горбачев с тем самым сообщением насчет прямого президентского правления.

К «чаепитию» все было готово, но они героически терпели до появления президента-генсека.

Пустой самовар посреди стола, три стакана с ложечками в них, на две трети налитые опять-таки жидкостью цвета крепкого флотского чая (виски закончился, но ребятки Лаврика в два счета раздобыли в городе неплохой коньяк, не местный скверноватый, а армянский), местная копченая колбаса (вот она была неплоха), сахар-печенье (главные образом для декорации), всякая плотная закуска…"

"Лаврик перестал петь, просто перебирал струны, в то же время косясь на экран, где пока что услаждал взоры антикоммунистов (но никак не присутствующих здесь) вальяжный ведущий телепередачи «Прожектор перестройки» (которую иные непочтительно именовали «Мишкин фонарик»).

Без сомнения, Лаврик умышленно постарался придать себе максимально полное сходство с революционным матросом иначе не стал бы вешать через плечо совершенно ненужный сейчас «стечкин» в деревянной кобуре поменьше маузеровской, но все равно, если без въедливой придирчивости, способный сойти за маузер.