Пиранья

Он рванул левую переднюю дверцу, навел пистолет на сидящих и, на случай, если чего недопоняли, рявкнул:

– Не двигаться!

Перед ним на левом сиденье помещался крайне элегантный субъект в легком летнем костюме, при галстуке, белобрысый, с пышными короткими светлыми усами, при очках в тонкой золотой оправе, самого что ни на есть интеллигентного вида. Какое-то время, несколько секунд, Мазур таращился на него, не узнавая, потом в голове щелкнула одна из строчек одной из инструкций: «…учитывая возможное изменение внешности…» И получился натуральнейший Вадим Еремеев с перекрашенными волосами, приклеенными усами и очками, в которых его Мазур ни разу не видел.

Узнать Веру было гораздо проще – она всего-то то ли в темпе перекрасилась в блондинку, то ли, суля по некоторым наблюдениям, попросту надела блондинистый парик – очень уж пышно выглядела ее шевелюра."

"Не сказать, что у Мазура холодок прошел по спине – он и не такие виды видывал. Но все же стало чуть-чуть не по себе: с такой лютой ненавистью на него уставились люди, три недели считавшиеся свойскими ребятами, веселыми, остроумными сокомпанейцами по вылазкам на пикники с охотой на морскую дичь, походам к дяде Сандро, на танцы, просто посиделкам за бутылкой домашнего вина с анекдотами, песнями под гитару и занятными случаями из жизни.

Вот, значит, как. Ну что же, бывало в его жизни, что вдребезги разлетались иллюзии и гораздо больше трогавшие душу, а эта была так себе, пустячок, абсолютно не достойный ни малейший переживаний. Было бы из-за кого…

– Руки за голову, – сказал он холодно, чуть поведя стволом. – Кому сказано, уроды?

Вадим, не сводя с него ненавидящих глаз, подчинился.

Вера, наоборот – вдруг зарылась лицом в колени и разразилась пронзительным истерическим плачем – вот для нее-то как раз вдребезги разлетелась чертовски важная иллюзия, точнее, мечта. Надо полагать, мечта о вилле у теплого моря, длинном, как удав, лакированном автомобиле, иноземных радужных бумажках и всем таком прочем. Какие еще у таких мечты? А в том, что Мазур не ошибался, сомнений не было уже никаких.

Держа ствол у виска Вадима, он левой рукой охлопал его одежду. Одним глазком покосившись в сторону Лаврика, крикнул:

– Оружия нет!

– У моего тоже! – отозвался Морской Змей, сидевший на лежащем ничком бесчувственном Мише и проворно связывавшем ему руки какой-то тонкой нейлоновой веревочкой – запасливый человек был Коля Триколенко, приказа не было, а вязку на всякий случай захватил…

– Да и у моего нету, – сказал, блаженно улыбаясь, Лаврик, стоя над поставленным на колени Горским.

 – Оно и понятно: твои, Кирилл – багаж, а наши – профессионалы, четко знают, когда оружие совершенно не нужно… Так, Сева?

Горский мрачно молчал.