Пиранья

Лица у обоих горели нешуточным воодушевлением и азартом, они были в своей стихии, хреновы рыцари плаща и кинжала… Мазур, по идее, должен бы злиться из-за того, что его столь беззастенчиво используют то ли в политических, то ли в шпионских игрищах, но в глубине души испытывал совсем другие чувства: любой мужик согласится, что такое везение выпадает раз в сто лет – чтобы старшие по званию тебя силком выпихивали в гости к очаровательной девушке, да вдобавок перед женой прикрывали добровольно и с фантазией… Не каждый день случается.

– Ага-ага-ага… Она тебя, определенно, ищет…

Лейла, озираясь, медленно шла в сторону их машины – значит, высмотрела Мазура с трибуны и примерно знала, в каком он направлении удалился… Он вылез, громко хлопнул дверцей.

– О, вот и ты! – воскликнула Лейла с наигранным удивлением. – А я как раз собралась тебя искать…

– Случилось что-нибудь?

– Нет, ничего. Просто… Ты как-то обещал, что непременно придешь ко мне в гости, если не будешь занят. Вот я и хотела узнать… У меня сегодня свободный день, а это так редко случается.

– Вот совпадение, – сказал Мазур, чувствуя себя отчего-то последним негодяем.

 – У меня то же самое.

Ее лицо озарилось радостью:

– Тогда я тебя приглашаю…

– Слушаю и повинуюсь, как выражались джинны, – сказал он.

– Моя машина вон там, – сказала она и пошла впереди, то и дело оглядываясь, словно боялась, что он передумает.

Мазур уселся рядом с ней в темно-зеленый лендровер – и Лейла, прежде чем включить зажигание, привычно проверила, не глядя, на месте ли автомат, закрепленный меж сиденьями так, чтобы его можно было выхватить в секунду. Привычно, машинально, как женщины поправляют волосы перед случайным зеркалом, а мужчины проверяют, застегнута ли ширинка…

Медленно, иногда сигналя, она повела машину сквозь толпу расходившихся с площади горожан.

Они были совсем близко, и Мазур превосходно видел их лица: не враждебные вовсе, не злые и не хмурые, просто-напросто полные той самой восточной отрешенности, которой он навидался достаточно. Глаза без выражения, глядящие сквозь, физиономии не людей, а каменных статуй, равнодушно наблюдающих с курганов, как текут века, как на месте шумных городов появляется море, как сменяются эпохи… Его вдруг прошило пронзительное ощущение даже не отчужденности – собственной бестелесности, показалось на миг, что его нет вообще, что вместо него лишь прошиваемый взглядами беспрепятственно воздух. Ощущение было мерзейшее, и прошло оно не сразу. Это бесполезно, чуть ли не панически подумал он. Все бесполезно. Такие уж это люди, такой у них нрав. Наконец-то я догадался, в чем дело! Англичане были для них такими же призраками, по капризу природы облеченными в плоть и кровь.