Двойняшки по ошибке

Потому что люблю тебя — и готова остаться с тобой при любом раскладе, — подается вперед, чтобы коснуться меня, но я демонстративно на спинку кресла откидываюсь.

— Мужчина тоже… — чеканю строго, четко обозначив свою позицию.

Замечаю искорки неподдельного страха в глазах Иры. Может, и правда любит? Мне не понять — высокие чувства мне чужды. Физическое влечение, привязанность, расчет и общие планы на будущее — это я понимаю. Но любовь — субстанция эфемерная. Какой смысл думать о ней, если у нас с Ирой вполне реальные, ощутимые проблемы.

— Но мы же попробуем пройти лечение? — сглатывает Ира, идя на попятную.

— А ты хочешь этого? — прищуриваюсь, пытаясь распознать ее реальное отношение.

— Конечно. И деток хочу, — кивает лихорадочно, хотя после приема врача она говорила диаметрально противоположные вещи.

Как быстро мнение поменяла, лишь мне угодить. Смотрю на нее с жалостью и легким пренебрежением. Казалось бы, я должен радоваться, что у меня такая податливая, послушная жена. С первого дня Ира окружает меня заботой и вниманием, выполняет каждое желание, старается быть идеальной. Гармонично дополняет меня в обществе. Ублажает дома. Никаких ссор, стычек, головных болей, в конце концов. И это… невероятно бесит.

В наших отношениях нет огня. Ничего нет. А теперь еще и детей не предвидится.

Эпилог

Злата

Позволяю медикам поступать со мной, как с куклой тряпичной. Послушно выполняю их приказы, а голос Бересневой для меня и вовсе служит маяком, словно я — корабль, терпящий крушение."

"Схватки становятся чаще, разрывают меня изнутри. Заставляют кричать и плакать, едва не терять сознание. Собираю жалкие ошметки сил, чтобы сосредоточиться на рекомендациях. Дышу так, как диктует акушерка. Напрягаюсь и расслабляюсь по ее указке.

А еще… молюсь… Чтобы все с рыжиками было хорошо. И мысленно прошу у них прощения за то, что отдать их собиралась чужим людям.

— Слушай нас, не отвлекайся, — непривычно грозно возвращает меня в болезненную реальность Алевтина Павловна. — Давай!

Приказ тужиться тонет в моем очередном диком вопле. Я стараюсь. Очень. Превозмогая адскую боль, делаю все правильно!

И в качестве награды слышу тонкий детский плач. Но расслабляться рано. Еще минут десять мучений, которые кажутся мне вечностью, — и раздается еще один голосок.

— Вот и умничка, — хвалит меня Береснева. — Шустрая какая оказалась. Хорошо, что в больнице была. Из дома не довезли бы — в дороге бы родила, — смеется и лба моего касается, смахивая испарину.

Сделав лихорадочный вдох, закашливаюсь и обессиленно по сторонам озираюсь. Жду, когда мне рыжиков покажут.

— Отказники, — грубо, пренебрежительно звучит откуда-то сбоку, и я вздрагиваю. — Взвешиваем, одеваем и в кувезы.