Сводные

Не предпринимаю ни единственной попытки защититься, когда Платон выталкивает меня из ресторана и сбивает с ног. Все выученные блоки и попытки увернуться сейчас мне не нужны. Рефлексы отключены. Пришло время признавать свои ошибки.

Я бы не смог наказать себя лучше за то, как поступил с балеринкой, которая доверилась мне. Поэтому позволяю сделать это Платону. Он в своем праве.

Щекой я ощущаю холодные мокрые мощенные плиты. Спиной — как подтаявший снег забивается за шиворот, а что-то горячее стремительно разъедает глазное яблоко. Зрение тускнеет. В ушах тоже снег, поэтому я почти не слышу криков, визгов прохожих, свиста невесть откуда взявшегося патруля. Наверное, вызвали еще в ресторане.

Только дышу через силу. Слабыми неглубокими вдохами.

Смотрю в чернильное небо, разбавленное желтыми пятнами фонарей и искрами дождя. И так и не могу, не могу нормально дышать из-за огромного, раздувшегося как воздушный шарик, сердца.

В желто-черный пейзаж перед глазами врываются красно-синие всполохи. Люди в белых халатах переворачивают меня на бок, почему-то бьют по спине. И я кашляю, долго. Как будто пытаюсь выкашлять из себя это огромное сердце, часть которого теперь навсегда будет принадлежать Юле.

В мой оглохший мир вдруг врываются звуки. Обрушиваются лавиной, сметая на своем пути тишину. Плач, крик, сирены, вспышки телефонов, и только мое хриплое, царапающее горло дыхание стирает часть фраз.

— Чтобы я тебя больше не видел возле своей дочери!

— Платон, нет! Остановись!

— Юля, в машину. Быстро, я сказал!

Асфальт подо мной вибрирует, а после меня кое-как поднимают. Вся моя правая половина тела тут же вспыхивает огнем, затапливаемая чем-то горячим, будто лавой. Смотрю, как отдаляются красные задние огни, которые уносят от меня балеринку.

Ты не увезешь ее от меня, Платон.

Больше нет. Я верну тебя, балеринка. И стану лучше, веришь? Сделаю все ради того, чтобы ты была в безопасности и счастлива. Потому что это крохотное сердце у нас теперь одно на двоих."

"И у моего сына должна быть настоящая семья, которой никогда не было у меня.

— Мамочка, хватит плакать! Как зовут вашего сына?

— Костя… Константин Гронский, — мама захлебывается в рыданиях, и мне ее действительно жаль, но я не могу обнять ее и ничего произнести тоже не могу.

Даже пошевелиться не могу, да и дышать становится все сложнее. Небо над моим лицом заменяется низким потолком кареты «Скорой помощи».

— Не засыпаем, Костя. Не засыпаем! Слышишь меня?

— Я стану отцом…

Непослушные деревянные губы не хотят улыбаться, а кожа на лице трещит, будто картон.

— Поздравляю, — отзывается медбрат. — Только, кажется, ты единственный, кто этому обрадовался.

Глава 28

Оксана возвращается домой после полуночи.

Это все еще ее дом.