Сводные

Безумие, которое сжигает меня с самого первого прикосновения к ней. Разве с хорошими девочками так поступают? Разве они могут хотеть того, о чем понятия не имеют?

— Как… — шепчет Юля, — как мне сделать это?

Приехали.

В сердцах хочется ударить себя по лбу, одеться и уйти, но вместо этого беру ее ладонь. Неловкое невесомое прикосновение пальчиков отзываются болью в челюсти — я стискиваю зубы так, что ломит в висках.

Перехватываю ее кисть, умоляя о том, чтобы она остановилась. Одно движение, и я опрокину ее на спину и возьму свое. Юля понимает это движение по-своему: смотрит испугано. Как будто боится, что сделала мне больно.

— Все нормально, — говорить удается с трудом. Я сейчас больше похож на пещерного человека, чем на разумного человека. — Ты не обязана.

— Но у тебя ведь… — она опускает взгляд и снова с жадностью первооткрывателя рассматривает бугор между моих ног.

Легкомысленно пожимаю плечами. Вслух врать о том, что это ерунда, которая не стоит ее внимания, я не могу.

— Сейчас придут. Лучше не надо.

Юлька бросает взгляд на часы на прикроватной тумбе. Кивает. Тянется к покрывалу на кровати и оборачивается в него.

Вот и все.

Кое-как поднимаюсь. Комната кружится перед глазами. Неудивительно, все мои органы сейчас испытывают кислородное голодание, кроме одного, в котором сейчас все четыре литра крови, что есть у меня в теле.

Нужно одеться, но я не могу справиться с пуговицами. Не знаю, как это смотрится со стороны, наверное, я похож на дибила, у которого вот-вот начнет течь слюна из уголка рта. Кое-как натягиваю батник, а джинсы на бедрах все равно не сходятся.

Берусь за ручку, но Юля вздрагивает, когда хлопает входная дверь в квартиру. Поздно.

Моя мама говорит без умолку и с каким-то восторгом, но тихо. Слов различить нельзя. На часах полночь. Они как минимум не станут стучаться к нам, хватит с них и того, что наши вещи и обувь есть в прихожей.

Касаюсь лбом двери и жду, пока они перестанут ходить и исчезнут в своей спальне. Платон практически не говорит. Отделывается односложными ответами. До угона я следил какое-то время за его перемещениями. Тусовщиком Платон Дмитриев никогда не был, а вечера всегда проводил дома.

— Чаю хочу, — произносит Платон где-то поблизости. — Будешь?

— Нет, я в душ, — моя мама бесшумно проходит по коридору во вторую ванную.

А Платон, похоже, остается на кухне.

И оттуда он прекрасно заметит, если я сейчас выйду из Юлиной спальни.

Юля подкрадывается ближе. Смотрит мне в глаза, а потом раньше, чем я понимаю, что происходит, берется за края моих расстегнутых джинс и спускает их до щиколоток.

— Что ты делаешь…

— Ты все равно здесь.

Кажется, я серьезно недооценивал эту девчонку.

— Не надо.

— Ты не хочешь?

Вопрос выдает ее неопытность.