Таня Гроттер и посох Волхвов

Таня продолжала сидеть за диваном, уткнувшись лбом в его источенный жуками деревянный каркас. Она ничего не видела и не слышала. Ее трясло от слез и безысходного гнева. На душе у нее было так мерзко, будто туда кто-то плюнул. Плюнул не чужой, до кого ей не было дела, а тот, перед кем душа давно уже доверчиво открылась.

Таня ощутила себя преданной. Преданной и проданной…

* * *Поздно ночью, когда Таня, выплакавшись, уже спала, в окно кто-то настойчиво постучал. Таня открыла глаза и приподнялась на подушке, пытаясь понять, померещилось ли ей. Гробыня мирно посапывала.

Во сне она мало походила на роковую девицу с темного отделения и была мила и тиха, как ангелочек. Сложно было поверить, что в этой головке в дневное время могут роиться зловещие замыслы."

"Скелет Паж, он же Дырь Тонианно, поскрипывал на своей подставке и, покачивая перьями на шляпе, видно, шептал судьбе самые разнообразные слова.

Стук повторился. Таня подошла к окну и, прижавшись носом к стеклу, осторожно выглянула.

Перед окном – одетый не по погоде, продрогший, как цуцик, с застывшей на носу сосулькой неясного происхождения – завис на метле Гурий Пуппер.

Он был одинокий и печальный. Казалось, еще мгновение – и он просто обрушится вниз, превратившись в ледяную глыбу.

– О, Таня, Танечка! Я сбежал в Тибидохс! Я буду жить у вас! Я ненавижу Магфорд! – произнес он с надрывом.

– Ты с ума сошел! Тебя ищут! Тут некоторые болтают, что я тебя насмерть запытала, – только и сказала Таня.

– Таня, пожалуйста, открой мне окно! Или я буду упадать в сугроб и умирать на ровный место! – одеревеневшими губами произнес Пуппер.

Он говорил по-русски довольно правильно для иностранца, но с забавными ошибками, возникавшими всякий раз, как он сбивался с проторенной речевой дороги.

Таня решительно толкнула раму. Пуппер вместе с метлой с трудом протиснулся в комнату, впустив ледяной зимний воздух…

Глава 12

ПОЛЯРНЫЕ ДУХИ

Вечером тридцатого декабря Шурасик сидел в общей гостиной и, забравшись с ногами на диван, сыгравший с Таней такую злую шутку, записывал что-то в толстенной тетради. Тетрадей и блокнотов у Шурасика было немыслимое количество, и все заполнены крайне неразборчивым почерком, больше напоминавшим прыжки кардиограммы.

Будь Шурасик, скажем, великим писателем, оставившим свое наследие потомкам, его библиограф намылил бы веревку, застряв где-нибудь на первой трети бесконечного литературного пути покойного.

«Сколько стоит килограмм времени? Больше, чем полкило снов?» – строчил Шурасик, мусоля заговоренный черномагический карандашик с грифелем, сплетенным из солнечных лучей.

Фраза была хороша, никто не спорит, на этом месте вдохновение Шурасика иссякло. Он отложил карандаш и стал думать, что бы еще такого ему написать.