Венец безбрачия

- Ах, моя бедная девочка! Клянусь, если бы я могла – я взяла бы твою болезнь на себя! – девица прижала руку к пышной груди, с состраданием глядя на меня подсказала: - Говорить ты не можешь, но ведь кивать-то в состоянии?

Я согласно кивнула и она, удобно устроившись в ногах на моей постели, начала задавать вопросы:

- Хочешь, я попрошу муттер испечь для тебя медовый пирог с орехами? Не хочешь? А почему? Ах, я такая бестолковая, и сразу же все забыла! – Она засмеялась показывая белые зубы, не забывая ласково поглаживать меня по руке.

Сидела сестра у меня минут двадцать, не меньше, и когда она выскользнула из комнаты – рубашка у меня на спине совсем промокла от пота.

Девица меня напрягала. Она не просто рассказывала не слишком понятные мне домашние новости, но без конца пыталась вовлечь меня в беседу, делая вид, что забывает о моем больном горле. На самом деле и горло у меня почти не болело, да и кашель перестал быть таким уж пугающе гулким. Я выздоравливала, просто пока ещё не чувствовала себя готовой жить эту новую жизнь и вписываться в семью с незнакомыми людьми."

"Альда рассказывала, что на завтрак подали подгоревшую кашу, потому что «…тетка Гизелда погналась за папочкиным Берком, а в это время каша-то и пригорела! Я муттер уже говорила, что на конюшню старую дрянь нужно отправить! Получила бы десяток плетей – лучше бы готовить начала.

..». От такой новости я слегка впала в ступор, пока следующими предложениями она случайно не пояснила, что Берк – это любимый охотничий пёс моего покойного отца. Мне сильно не понравилось, что из-за такой мелочи сестра была готова отправить женщину на порку. Да и сама идея наказания прислуги кнутом показалась мне достаточно дикой.

Впрочем, по отсутствию электрического освещения и присутствию под моей кроватью ночной вазы, то бишь – обычного горшка, я уже догадывалась, что мир этот технологически сильно уступает моему настоящему. Более того, как я не напрягала память, но в местном языке не существовало таких слов как: телефон, автомобиль или, например, поезд. Мне все здесь было чуждо и не очень понятно, но я понимала, что единственный способ выжить – полная мимикрия под новые условия. А жить мне хотелось! Пусть и было страшновато, но даже такое существование лучше скучного вечного сна.

Во время нашей не такой уж и длинной беседы Альда без конца выражала мне сочувствие, гладила руку и спрашивала, чем она может меня порадовать, но то ли из-за болезни и предвзятости, то ли по другим причинам ничего, кроме настороженности, местная «сестра» у меня не вызывала. Чудилось мне в ней что-то весьма эгоистичное и недоброе.

Вот с моей служанкой, Матильдой, мне было значительно проще. Женщина оказалась простовата и явно плохо образована, но не шло от неё ощущения второго дна и дурных помыслов.