Бывший. Сжигая дотла (СИ)

Ампутация затягивается, а наркоза нет.

— Поехали, — тянет меня Димка за руку, но я упираюсь, вырывая руку из его хватки.

— Ты поедешь один. Без меня.

Обернувшийся Демон пугает выражением лица. Гримаса боли искажает его.

— Инга… — сглатывая начинает он.

— Не надо, Дим. Я не передумаю. Все кончено. Точка.

Вижу, как он борется с собой, и маленькая девочка внутри меня плачет и просит, чтобы он уговорил меня, убедил, что-то наврал…

— Побудь со мной сегодня, — сипит он.

Просит. Через себя переступает. Горелов не умеет просить. Это, наверное, первый раз за все время, что я его знаю.

— Зачем цепляться за прошлое, Дим? Ты хочешь продлить агонию? На обоим плохо…

— Без тебя хуже. Просто останься со мной сегодня.

Сжав побелевшие губы, Димка протягивает мне руку ладонью вверх.

Он предлагает мне решиться и добровольно расковырять рану.

— Это ничего не изменит, — повторяю я, глядя в сумасшедшие черные глаза.

Он не отводит взгляда, в котором бушуют страшные эмоции. Я вижу их все. Будто его душа обнажена.

Последний раз. На прощанье.

Я вкладываю свою ледяную ладонь в его горячую.

Чтобы возродиться, надо умереть.

Сегодня я сожгу свои чувства дотла.

Глава 47

Демон

В густых сумерках мы заезжаем в ворота моего дома, смотрящего на нас слепыми провалами темных окон. Меня никто не ждет.

Инга прячет глаза. Она, наверное, думает, что я жалок.

Плевать, если нужно давить на жалость, буду давить. В конце концов, зря что ли меня Кравцова звала идеальным манипулятором. Нужно использовать все возможности.

По ее лицу вижу, что она вспоминает что-то неприятное.

И догадываюсь, что именно.

Поэтому веду ее сразу на кухню, не зажигая свет ни в гостиной, ни в холле.

Ставлю чайник, моя девочка замерзла. С самой верхней полки достаю пачку черного цейлонского, оставшегося еще от счастливых времен. В этом доме чай пила только Инга.

Почему-то мне страшно включать верхнее освещение, будто оно может что-то разрушить. Словно оно проявит на свет что-то такое, из-за чего Инга сбежит, она и так выбрала не свое привычное место в кресле, а стул, ближайший к выходу. В последнее время я узнал, каково это — бояться. И сейчас я боюсь.

И я вожусь с заварочником при свете тусклой лампочки на вытяжке над плитой. Я и чай-то сам завариваю тоже впервые за много лет. Сколько, блядь, ложек?

По нервам ударяет рингтон телефона Инги, взорвавший тишину.

Хочется закричать, чтоб нам не мешали.

Воловецкая смотрит в мобильник и, нахмурившись, поворачивает его экраном вниз, не собираясь отвечать. Я закипаю вместе с водой в чайнике, и одновременно со щелчком у меня вырывается:

— Это он, да?

А самого корчит, как грешника на сковородке.