4
0Будто мне не двадцать три, а шестнадцать, и я впервые потискал девочку. В паху пожар, член горит и лучший способ потушить — засунуть его туда, где у нее мокро. А она от меня всегда текла. С нежными стонами, вскрывающими мой чердак, таяла на пальцы, даже когда целкой была. Вьетнамским флэшбеком в голове слышится эхо крика ее первого оргазма, который чуть не стал причиной остановки моего сердца.
Вжимаюсь, стискиваю в голодной потребности присвоить, наказать.
Дурею от близости, от ее запаха. Забрало падает. Это двести двадцать. Я падаю, падаю, падаю… Бесконечно. Свободное падение. Гребаный мотор отказывает, коротит. Искры с шипением разлетаются от меня и тухнут на бессердечной стерве.
А что это у нас? Не такая уж ты ледяная?
Под маской наносного спокойствия я вижу, что ее пробирает. Неужто девонька все еще по мне течет? И прямо сейчас?
Я сто пудов прав. Вон, как дрожит, замирает. Влажные губы приоткрываются.
Но я должен убедиться, я обязан проверить, иначе наступит конец света!
Платье — это хорошо, всегда любил тряпки, которые легко задрать.
Меркнет, все меркнет. Свет вспышками. Крышеснос, и я под прессом.
Манящий запах собственной самки, у которой все заточено под меня. И раньше я, идиот, думал, что только под меня.
Член ловит разряды, аж больно. Грудак ходуном ходит. Меня на части рвет: присвоить или прогнать.
Прогонять пробовал, не понравилось. Еле выжил. Значит, возьму себе. Мне нужен техосмотр всех поломок, которые она сотворила. Будет под боком, пообслуживает: я учил ее, как сделать мне хорошо. А потом пусть катится. Это же должно когда-то кончиться, должно же отпустить.
Да, второй вариант подходит. Забрать, заклеймить смачным засосом. Поставить на коленки и драть во все щели, пока она их не сотрет, пока не начнет в голос орать от моего поршня, я знаю, как она кончает.
Хер с ним, даже не драть, а навалиться, замять, придавить всем телом, чувствовать, как она сопротивляется, чтобы знать, вот она, здесь.
Точно. Себе оставлю, будет зализывать, искупать вину, пока я не успокоюсь.
И валит потом на все четыре стороны.
Инга мое предложение ожидаемо встречает без энтузиазма. Ничего, змея ненаглядная, твое удовольствие для меня больше значения не имеет. С удовлетворением успеваю заметить нечто, мелькнувшее в бесстыжих серых глазах, похожее на муку.
Переживешь, я в аду и гостеприимно готовлю соседний котел.
Гадина бледнеет, втягивает носом воздух и впечатывает пятку мне в ногу.
Без каблука — херня. То, что меня режет на тонкие полоски, делает намного больнее.
Наивная. Таким меня не проймешь, и уж тем более не теперь, когда у меня анестезия из смеси бухла и ее пульса под пальцами.
Но боль — это хорошо. Она немного приводит меня в чувство.
Ее не хватает, чтобы остыть, но вполне достаточно, чтобы принять решение.
