5
0
Во-первых, другие посетители (особенно театров) считали, что маленьких детей нужно водить только на постановки вроде «Курочки Рябы» и балет «Дон Кихот» мне не понять. Они опасались, что в самые сокровенные минуты их единения с искусством я начну шуметь и проситься в туалет. Но я высиживал все три балетных акта, даже не пикнув.
Во-вторых, косились из-за Славы. Ошибочно полагать, что в «приличные» места Слава ходил «приличным». Перед выходом они всегда спорили об этом со Львом.
– Может, ты хотя бы наденешь что-нибудь не дырявое? – говорил Лев.
– А какая разница? – спрашивал Слава.
– Это же театр.
– Всё еще не вижу причин переодеваться.
Так они и спорили, пока время не начинало поджимать. Лев закатывал глаза, а Слава упирался как баран. Я скучал в коридоре, одетый, кстати, «как полагается».
Лев каждый день выглядел так, будто собирался в театр. Он носил только белоснежные рубашки: повседневно – с галстуком, а с бабочкой – по торжественным случаям. Театр считался как раз таким. А еще костюм: черный или темно-серый, и «никаких полосочек, клеточек и узоров». Я считал, что внешний вид Льва очень подходит к его имени. Не хватало только трости, бороды и профессии писателя."
"Впрочем, и его истинная профессия как нельзя более серьезна. Лев – врач-реаниматолог.
Тогда я часто слышал, как они переругивались за закрытой дверью (взрослые, не переоценивайте закрытые двери!).
– Ты вообще не стараешься найти с ним общий язык, – говорил Слава раздраженным шепотом.
– Ну извини, я простой человек, до искусства не дорос, – так же раздраженно шептал в ответ Лев.
– При чем здесь искусство? Поговори с ним о том, в чем сам разбираешься.
– О чем? Обсудить с ним сердечно-легочную реанимацию?
– Да что угодно, только прекрати это молчание.
Сердечно-легочную реанимацию Лев со мной не обсудил ни в тот день, ни на следующий. Я и не хотел с ним ничего обсуждать, но Слава переживал – это было видно даже мне.
Я спросил его, когда Лев был на работе и мы обедали только вдвоем:
– Почему ты хочешь, чтобы я дружил с твоим другом?
Слава растерялся. Ответ прозвучал не очень уверенно:
– Мы живем втроем, в одной квартире, было бы неплохо, чтобы мы все общались.
– Это что, навсегда?
Я был очень разочарован. Признаться, я надеялся, что ситуация временная, ведь раньше никакого Льва в квартире не было.
– Да, это навсегда.
– Почему? У него что, нет своего дома?
– Здесь его дом.
– Здесь твой…
– Здесь его дом, – жестко перебил меня Слава.
Я не ожидал от него такого стального тона и почему-то захотел заплакать. Даже глаза намокли, но Славу это не впечатлило. Он продолжил гнуть свое:
– Здесь наш дом. Мой, твой, его. Наш.
Я не знал, что сказать. Боялся, что, если что-то отвечу, этот стальной тон вернется.
