Игра на Хэллоуин

Рано или поздно.

— Нет!

— Да. Что тебе нужно? Скажи? Все будет.

Ах ты… Падишах восточный!

— Разведись с женой.

Шах и мат.

— Ты же знаешь, что не разведусь, — абсолютно спокойно отвечает он.

И я задираю подбородок, стараясь не замечать, насколько он близко. Чересчур.

И злится. Я поставила невыполнимое условие. Но я имею право на него.

— Тогда уходи, — я, так же, как он, веду подбородком в сторону двери, но он только усмехается. И оказывается еще ближе.

— Ты же знаешь, что не уйду… — голос ниже, по сердцу царапает… Больно, черт!

— Ты же знаешь, что ничего не получишь… — смотрю, не могу оторваться. Темный, тяжелый, горячий. Не устоять мне. И эти слова — всего лишь последняя неудачная попытка удержаться.

Это понимаю я. И он тоже понимает.

А потому усмехается и шепчет, уже в губы мне:

— Получу…

А в следующее мгновение меня сносит бешеным, безумным, таким ожидаемым, таким правильным ураганом!

Я не сопротивляюсь, разом утратив все силы, моральные и физические, только руки бессильно скользят по широченным плечам, сжимают темный плащ с инквизиторскими знаками.

Адиль наклоняется, обволакивает собой, плащом, руками…

Сама тьма целует меня!

Сама тьма сжигает в порочном, безумном пламени!

И я горю.

С наслаждением и освобождением.

С ним я перестаю контролировать все вокруг, и себя тоже.

Это пугает, это заставляет бежать в ужасе, потому что нельзя так жить, полностью отдав контроль над собой другому!

Но это так сладко, боже мой! Это так мучительно приятно!

И я так по этому скучала!

И теперь не могу остановить его, не могу противостоять!

Адиль рычит сдавленно, стаскивая с меня полупрозрачный гипюровый топ, задирая пышную юбочку, проводя грубыми пальцами по голой коже бедер:

— Что это? Что? Бесстыдница… В таком виде… В этот ятаскай… Убью…

Я не понимаю и половины слов, которые он хрипит, целуя мои скулы, шею, грудь в разодранном топе, действуя безжалостно и жестоко.

В голове вспышки фейреверков от каждого прикосновения, и в этот раз даже острее, чем в первый, когда я была так же безумна, обескуражена в первую очередь своей реакцией на него!

Сейчас все на грани, потому что я уже знаю, каким он может быть, как он может унести из этого мира в потусторонний, где нет ничего и никого, кроме него, моего инквизитора. И его костра, на котором я буду с радостью и болью гореть.

Под спиной обжигает гладкостью и прохладой кожаный диван, Адиль нависает, плащ его закрывает нас коконом от всего, даже от этого маленького пространства вип-комнаты. Дарит уединение и мрак.

— Сахир… Моя фатати… — голос его в этот раз мучительным бальзамом — внутривенно, огнем по коже, — скучал… С ума сходил… Не отпущу больше…

Я не отвечаю, не хочу понимать его, не хочу слушать.

И не могу не слушать.

Никто и никогда не говорил мне такого. Так горячо.