8
0
Телефон дёргается в ладони от звука нового входящего сообщения, и при взгляде на экран в груди начинает привычно тянуть.
Раз в неделю Зед присылает мне фото Тины. На этот раз она кормит голубей в Центральном парке. Её живот совсем большой. И ещё она похудела. Бледная и невозможно печальная. Блядь. Просто немного потерпеть. Ещё совсем немного.
*****
— Вы куда? Туда нельзя! — кудахчет толстуха в зелёной форме.
— На хрен пошла с моей дороги, — цежу сквозь зубы, глядя поверх неё на закрытую белую дверь.
— Но…
Я еле сдерживаю себя от того, чтобы не отшвырнуть её к стене и ворваться в палату. Даже сквозь закрытую дверь слышны крики моей жены. Собственная беспомощность выворачивает нутро наизнанку. Я могу перебить здесь каждого, но это не поможет облегчить её страдания.
— Мэддокс тебе всё объяснит, — бросаю перед тем, как толкнуть дверь.
Тина. Моя жена, которую я не видел четыре месяца и шестнадцать дней стонет на кушетке, пока свора в зелёном уговаривает её дышать и тужиться.
Она выглядит измученной и прекрасной одновременно. Лицо покраснело от напряжения, щёки залиты слезами. Я хочу забрать её боль, но сейчас мне это не под силу.
Фраза «Я здесь, с тобой», моя секундная слабость, вязнет в уголках рта, и я запихиваю её в хранилище того, что скажу Тине в нашу следующую встречу. А скопилось там много.
Проталкиваюсь к кушетке и протягиваю ей руку. Хочу разделить с ней эту боль. Хочу разделить с этой женщиной каждый вдох. И я разделю. Просто ещё немного подождать.
Тина смотрит на меня, но не видит. Она в агонии. А я впервые за долгое время чувствую себя живым, когда её ногти впиваются мне в кожу, исполосовывая рытвинами. Я надеюсь, что они превратятся в шрамы, которые я буду носить на себе до конца жизни как напоминание об этом дне. О дне, когда снова увидел её. О дне, когда та, кто мне дороже собственной жизни, подарила мне ребёнка.
Первый крик моего сына ударяет молнией прямиком в сердце. Я зажимаю кулаки, собирая всю свою волю, чтобы не забрать маленькое дёргающееся тело из рук чужаков и не выставить их из палаты. Этот момент должен быть только её и моим. Но вместо этого стою на месте и борюсь с удушающим спазмом в горле.
Когда чужие руки передают мне моего сына, всё, что я могу — это глотать воздух и надеяться, что никто не услышит предательски громкого стука моего сердца. Я больше не могу контролировать себя. Не могу говорить и двигаться. Этот запах и крохотное прекрасное лицо — больше, чем я способен вынести.
— Уже решили, как назовёте сына, миссис Мерфи? — голос медсестры разбивает первые секунды моего отцовства.
В горле стоит огненный ком, когда я перевожу глаза на счастливо улыбающуюся Тину. Какое имя она выбрала? До моей предполагаемой гибели мы не успели это обсудить.
— Расти. Расти Мерфи.
