Второгодка. Книга 2. Око за око

— Всё, больше мне ничего не известно, — пожал он плечами. — Больше ничего не знаю.

— Жалко, я хотел поговорить об обыске у меня дома.

Харитон помолчал, скривился от боли и, сплюнув на пол, пожал плечами. По стеклу застучала ветка. Харитон повернулся к окну.

— Что о нём говорить, всё и так ясно — ответил он. — Ты увёл бумажки, и нужно было их достать.

— Ну, да, — согласился я. — А ты разве не знал, что незадолго до твоего прихода у меня уже был обыск?

— Обыск обыску рознь, — отозвался он. — Тогда ничего не нашли. Я хотел проверить, что проверили всё.

— Что надо было от тебя Раждайкину?

— То же, что и Чердынцеву.

— Так, так, так, — покачал я головой, прокручивая информацию. — Чердынцев и Раждайкин оба обращаются к тебе за одним и тем же?

— Ну, Раждайкин не то чтобы обратился, он меня сгрёб, — ощерился Харитон. — Утащил к себе в нору.

— Почему он вышел именно на тебя? — настаивал я. — Как так вышло?

— Этого он мне не объяснял, — сухо ответил вьетнамец и снова сплюнул на пол. — Но, чтобы понять, особого ума не надо. Стакана ты завалил, пошли разговоры. Он, урод, кому-то сболтнул, хотел узнать, за сколько можно эти бумажки толкнуть. Хотел меня кинуть. Вот и всё. А раз разговоры пошли, менты услышали. Они разговоры контролируют. Так что, два плюс два равно четыре, как тут ни крути. Когда я услышал эти слухи, понял, рано или поздно они на меня выйдут.

— А как ты вырвался из лап Раждайкина? — спросил я.

— Обещал достать то, что ему надо, — ответил он. — А если не достану, то пожалею, потому что у него есть толстая пачка бумажек, включая информацию по тому бомжатнику, который ты разорил. Там в аптечке есть армейский обезбол. Вколи мне.

— Хорошо, вколю, — кивнул я.

— Посмотри в аптечке, — скривился он.

— Вколю, но не сейчас. По итогам нашего разговора. Кстати, правду говорят, что вьетнамцы смерти не боятся?

— Ага, — усмехнулся он.

— Один знакомый кореец из Ташкента сказал, что вьетнамцы смерти не боятся, — пояснил я и подошёл к окну. — Но я тогда не поверил.

За пыльными, грязными стёклами густая сухая трава гнулась от порывов ветра. На голых ветвях трепыхались сухие, не успевшие облететь листья. Надвигались низкие свинцовые тучи, а вместе с ними — тяжёлый и мрачный сумрак.

— Кажется, будет дождь, — сказал я. — Знаешь как в песне, дожди размоют отпечатки наших кед, перегородит дорогу горная стена, но мы пройдём и грянут волны в парапет… и что-то там ещё.

— Нет, — ответил он. — Я такую песню не знаю.

— Ну, ещё бы, — кивнул я. — Ладно.

Я поставил второй стул напротив Харитона и уселся. Некоторое время мы просто молча смотрели друг на друга, почти в полной тишине. Было слышно редкие тихие шлепки. Это капельки его крови падали на пол. А ещё дом издавал жалобные скрипы и вздохи.