Сноха

«Мое дело — избавиться от дела», — думаю я и морщусь от дубового каламбурчика.

— Кстати, пап, — говорит, выруливая на проспект Кирилл. — Я, наверное, в ближайшее время съеду от тебя. Не возражаешь?

— Что так? — спрашиваю равнодушно.

— Я, может, женюсь скоро, — усмехается Кирилл. — Пока ведем переговоры."

"— Это как? — интересуюсь сдержанно. — Люди встречаются, люди влюбляются, женятся… — напеваю я слова из старой-престарой песни. Ты имеешь в виду брачный контракт?

— Нет, — мотает головой сын. — Я хочу вернуть наследство Терезы. Думал, мне с тобой придется бодаться из-за Ольги, а оказалось, теперь все принадлежит Лене Шевелевой. Вот Лев Сергеевич меня и озадачил.

— Мне бы хоть три наследства приплатили, я бы не стал жить с нелюбимой.

— Да ты вообще ни с кем жить не можешь. От матери сам ушел, Ольга сбежала.

— За собой смотри, — рыкаю я. — А в мои дела не лезь. Я верну ее и Роберта.

— Он, кстати, твой, — ухмыляется придурок. — Девяносто два процента говорят сами за себя. Близкий родственник, но не отец. Вот это ты вставил в Бангкоке, молодец! — ржет Кирилл, а я еле сдерживаюсь, чтобы ему не врезать.

— Как удалось сделать тест? — спрашиваю отрывисто. И Кирилл затихает, понимая, что шутки кончились. Да и времени на юморины больше не осталось. — Я точно знаю, что ты не ездил к ней, — заявляю, ощерившись. — Не вздумай врать…

— Ну, пап, — разочарованно тянет Кирилл, ударяя ладонями по рулю. — Я думал, ты догадаешься.

— Мне твои «регбусы» разгадывать лень, — отрезаю грубо.

— Все очень просто, — хмыкает Кирилл, тормозя на светофоре и пропуская какую-то бабку. — Ольга, когда родила, жила в доме Терезы. И та попросила няньку прислать ей несколько волосков младенца. А тут я сходил в лабораторию и сделал анализ. Если бы мой был пацан, Тереза бы его забрала у Ольги. А так… ей повезло…

— Действительно, — вздыхаю я, усилием воли пытаясь сдержать нарастающий гнев. Сколько ни делай некоторым лицо, ни лепи из дурнушки красавицу, все равно внутреннее уродство останется. И дело ведь не в правильности носа или в идеальных губах, а в простой порядочности и элементарном уважении самого себя. И чтобы мне кто ни говорил, никогда не поверю в высокие мотивы Терезы Терентьевны. Забрать ребенка у матери из-за каких-то своих амбиций — то еще паскудство.

«А жениться на Левкиной дочери? — спрашиваю у самого себя и, с минуту подумав, горько усмехаюсь. — Туда тебе и дорога, Кирюшенька. Что же за привязанность такая больная? Любил ли ты Терезу, как пытаешься меня убедить, или возбуждался от собственной алчности?»

— Ты согласен отдаться Левке со всеми потрохами? Так любишь бабки? — бросаю презрительно. — Одумайся, Кирилл. Ты уже и так влип по самые помидоры.