Чужой своим не станет

Видел, как я того, длинного, срезал? Только он поднялся, а я его короткой очередью в грудь! И он мордой в крапиву – хрясь! А я сразу в сторону и за дерево, чтобы не засекли, а оттуда во второго и – сразу за бугор! А с него за кусты и к балке. Не умеют они воевать!

Курбанов не врал: в ближнем бою он был одним из лучших в разведывательной школе, что и стало определяющим фактором для перевода его в соединение «Бранденбург-800». Обладая мгновенной реакцией, он всегда стрелял первым, умело использовал естественные укрытия, да еще с такой скоростью, что запросто мог соперничать с пулей.

Когда место боестолкновения осталось далеко позади, они перешли на скорый шаг; за узкой полоской смешанного леса их должен был ждать Штольце. Курбанов, переполненный эмоциями, не мог остановиться, Рыжков не прерывал его, пусть выговорится, видно, накипело у парня, так бывает. Выплеснет из себя и вновь сделается сосредоточенным и молчаливым – каждый по-своему переживает сильный стресс.

– Вот они со всех сторон подступают, и знаешь, что я подумал… Хана, думаю, мне! Сколько раз за линию фронта ходил, но никогда так хреново не было. А потом думаю: а вот вам, выкусите! Еще поживем! – с наслаждением показал он кому-то кукиш.

Далеко впереди показался Штольце, нетерпеливо махнул рукой, давая понять, что следует поторапливаться. В разных концах леса продолжали звучать короткие лающие очереди. Палили наугад. Пули безжалостно срывали листву, разбрасывая ее по лесу. Лупили в деревья, заставляя содрогаться толстые стволы. Но хлопки звучали все глуше. Красноармейцы, потеряв диверсантов из вида, ошиблись направлением и уходили в другую сторону, все больше удаляясь.

Неожиданно Курбанов остановился и крепко вцепился в рукав Рыжкова.

– Ты чего?

– Кажись, зацепили меня, паскуды! Кто же знал, что так будет… Шальная пуля… Ведь уже оторвались… Послушай, Рыжий, не бросай меня… Мне немного отлежаться, а там я быстрее прежнего побегу. Царапина у меня.

Слабеющие пальцы заскользили по гимнастерке, и Курбанов растянулся прямо у ног Рыжкова. Глухо застонав, перевернулся на бок. Присев на корточки, Рыжков неодобрительно покачал головой:

– В спину тебя уделали… Извини, браток, ты уже не ходок, сам знаешь. Так что не обессудь, закончилась наша дружба.

Рыжков вытащил из-за голенища кинжал. Глаза Курбанова расширились от ужаса.

– Послушай, Рыжий… – поднял он руки.

Договорить Курбанов не успел – острое тонкое лезвие вонзилось ему в грудь. Руки упали на траву, тело вытянулось, из горла вырвался последний вздох. Отерев перепачканное лезвие о брючину убитого, Рыжков сунул кинжал за голенище и побежал догонять ушедшую вперед группу.

– Что там с Курбановым? – нетерпеливо спросил гауптштурмфюрер.