Физрук

— Спасибо, что увел вчера этого писаку, — сказал он, доставая из сумки-холодильника две банки пива. — Полез бы он к Дашке, я бы его урыл…"

"Я с удовольствием раскупорил баночку. Сделал пару глотков, чтобы оросить сухую пустыню во рту и только тогда откликнулся:

— Нельзя его бить, он же гордость советской литературы…

— Только потому и терпим, — кивнул «автомобильный бог». — Он же с самим Леонидом Ильичем ручкался.

— Серьезно? — искренне удивился я.

— Разве такими вещами шутят?.. В семьдесят восьмом Третьяковский стал лауреатом Ленинской премии. Сам генсек вручал в Кремле.

— Что-то он мало похож на лауреата, — пробормотал я, смакуя пиво. — Неухоженный какой-то…

— Жену он похоронил пять лет назад, — вдруг подал голос водила. — Горевал много, попивать начал…

Мы помолчали. «Мерс» выкатил на шоссе. В отличие от своего хозяина, водитель соблюдал скоростной режим и вообще вел аккуратно. Я бы сам с удовольствием покрутил баранку, хотя среди документов А. В. Данилова водительских прав не обнаружил. Выходит, придется второй раз в жизни учиться вождению и сдавать на права. Во-первых, советские правила дорожного движения, наверняка, отличаются от российских, а во-вторых, не факт, что мои собственные водительские рефлексы перекочевали в это тело.

Когда иномарка притормозила возле школы, я попрощался с Митрофанычем. Напоследок тот сунул мне упаковку импортной жвачки, что оказалось весьма кстати, ведь зубы я не чистил уже сутки. Мятый, непричесанный я ввалился в учительскую, вызвав своим несвежим видом волну шуточек со стороны коллег и подозрительный взгляд завучихи. Хорошо, что прозвенел звонок, так что времени у меня осталось только на то, чтобы схватить журнал и рвануть в тренерскую.

На первом уроке сегодня у меня должны быть мои орёлики. Никаких поблажек я им решил больше не давать — заниматься как со всеми. Правда, для этого мне не мешало все-таки заглянуть в методичку. И велев своим второгодникам заняться разминкой, я дунул в библиотеку, в которую вчера так и не попал. В библиотеке было тихо. За длинной стойкой стояла брюнетка лет тридцати пяти и копалась в узком продолговатом ящичке, забитом карточками.

За ее спиной тянулись ряды стеллажей с книгами, а в проемах между окон висели писательские портреты: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, Чехов, Горький, Фадеев и… Третьяковский.

— Здрасьте! — сказал я, чувствуя себя оболтусом, который заскочил в библиотеку, удирая от приятелей, а не взрослым, что зашел с определенной целью.

— Доброе утро! — откликнулась женщина, которую язык не поворачивался величать «Ирочкой».