Физрук

Похоже, это был личный кабинет, она же мастерская товарища Курбатова. По крайне мере, здесь почти все пространство было завалено разными железяками. Хозяин этого бедлама виновато улыбнулся и принялся шарить по ящикам и коробкам, производя больше шума, чем непонятный агрегат, от которого позвякивали гаечные ключи в металлическом ящике, возле которого я стоял.

— Нашел! — Он вытащил желтые, с темно-синей полосой батарейки с надписью «ЭЛЕМЕНТ 343». — Давай твою бандуру…

Я снял все еще болтающуюся на шее «Десну». Он выдернул ее серый корпус из желто-рыжего чехла, ловко вскрыл батарейный отсек, вставил в него триста сорок третьи элементы, нажал на клавишу.

Шведские сладкоголосые соловьи грянули песню про всепобеждающую власть денег. Несколько минут мы с Витьком слушали их буржуазные откровения, потом он отключил магнитофон и вернул его мне.

— Жаль, жена дома, стирает… — вздохнул трудовик. — А так бы усидели полбанки…

— А ты заходи ко мне в общагу, — предложил я.

— Зайду! Спасибо!

Покинув обиталище коллеги, я тормознул частника на «Москвиче» и он за рубль подбросил меня к общежитию. На входе я показал грустной тети Груне свое приобретение и поблагодарил ее за добрые советы.

Возможно, она ждала от меня благодарности, выраженной в иной форме, но я решил, что не готов к этому и отправился в свой курятник. И только вставив ключ в замочную скважину, понял, что совершенно забыл про замок. А напрасно. В комнате царил идеальный порядок. Кто-то не только перемыл посуду, но и протер мебель и вымыл пол."

"Аграфена Юльевна — больше некому. Возвращаться на вахту и скандалить я не стал. Во-первых, мне было лень. А во-вторых, я пять минут назад ее благодарил.

Получается когнитивный диссонанс какой-то. И вообще, я стал замечать за собой некоторое смягчение натуры. Владимир Юрьевич даже горничным в гостиницах не разрешал заглядывать к нему в номер. А Сашок-лопушок, комсомолец-ударник, небось полагал такое поведение жлобством и мещанством. Кстати, надо бы почитать газетки на сон грядущий, дабы проникнуться духом эпохи. Чем я и занялся.

Утром я отправился на работу. Как ни странно, чтение официальной советской прессы мне помогло. Понятно, что в этом обществе действовала своего рода двойная мораль.

С трибун говорили одно, а дома, на кухне, другое. Однако, чтобы ты там себе ни думал, находясь на службе или работе, ты должен вести себя так, как это не только считается общепринятым, но и вменяется государством в обязанность. Поэтому, ради выживания, в стенах педучреждения мне следует засовывать подальше Вову — прожженного делягу и полубандита — и выпячивать на первый план Шуру Данилова — до оскомины правильного комсомольца.

С этими благими намерениями я вступил в стены учительской.