Фавориты Фортуны

Лицо ее посветлело, когда Цезарь, уступив, снова опустился на ложе.

– Бедный старик! Все старики уходят!

– Он тоже скоро уйдет, – сказал Цезарь.

– О, не говори так!

– Это видно по его лицу, жена. И это будет для него благом.

– Надеюсь, – сказала Циннилла, – что я не доживу до того времени, когда останусь одна. Это худшая судьба.

– Худшая судьба, – сказал Цезарь, не желавший бередить раны, – это говорить только о печальном.

– Это же Рим, – ответила Циннилла, улыбаясь и обнажив розовую складочку с внутренней стороны губы. – Ты будешь лучше себя чувствовать, приехав в Испанию.

Ты никогда не бываешь в Риме так счастлив, как во время путешествий.

– Я еду морем в следующие нундины, когда наступит зима. Ты права. Рим – не то место, где я хочу находиться. А как насчет того, чтобы родить ребенка, пока я здесь? Мне бы хотелось увидеть сына до отъезда.

Он увидел своего сына еще до следующих нундин. Но ребенок к тому моменту, когда повитухе и Луцию Тукцию удалось наконец вытащить его из родового канала, был, очевидно, мертв уже несколько дней. А Циннилла, распухшая, парализованная в результате удара, умерла в судорогах в тот самый момент, когда появился мертворожденный мальчик.

Никто не мог поверить этому. Если смерть Юлии была горем, то потеря Цинниллы казалась невыносимой. Цезарь рыдал так, как не плакал никогда в жизни, и ему было все равно, видит его кто-нибудь при этом или нет. Час за часом, с момента той ужасной судороги до дня похорон. Похоронить одну – возможно, но двоих – кошмар, от которого, казалось, он никогда не очнется. О мертвом ребенке он не хотел даже думать. Циннилла мертва. Она вошла в его семью, когда ему исполнилось четырнадцать лет, разделила с ним горести фламината, свою пухлощекую смуглую крошку он любил как сестру столь же долго, сколько любил как жену.

Семнадцать лет! Они росли вместе, они были единственными детьми в этом доме.

Ее смерть сразила Аврелию так, как не сразила смерть Юлии. Эта железная женщина плакала так же неутешно, как и ее сын. Ушел свет, и теперь весь остаток ее жизни будет тусклым. Циннилла была и внучкой, и невесткой – от присутствия этой нежной малышки осталась лишь тень, опустевший ткацкий станок, осиротевшая кровать.

Бургунд плакал, Кардикса плакала, их сыновья плакали. Луций Декумий, Строфант, Евтих, все слуги, которые уже и не помнили, что когда-то в квартире Аврелии не было Цинниллы, жильцы инсулы и очень многие в Субуре – все проливали слезы."

"Эти похороны отличались от похорон Юлии. Те были своего рода триумфом, шансом для оратора представить в выгодном свете великую женщину и свою семью. Имелись и сходства. Цезарь вытащил из кладовой imagines Корнелия Цинны, которые прятались там вместе с масками двух Мариев.