Неласковый отбор для Золушки

Шепнула:

— Удачи, Ри! Порви их всех!

Нет, она сказала иначе. Мягче и культурнее. Но мое возбужденное сознание услышало привычное пожелание товарищей по группе, когда они приходили болеть за меня на разных вокальных конкурсах.

Федайра взяла меня под руку и повела к сцене. Я взошла, улыбнулась музыкантам. Сделала зрителям изысканный книксен на веравинский лад. Взглядом показала Федайре, что готова. Дуэнья подала знак дирижеру, тот взмахнул, и зазвучал первый такт веравинской аранжировки Summertime.

Ну, Июльская Вишенка, погнали наши городских!

ГЛАВА 25

Федайра хорошо позаботилась о моей манере исполнения.

Я пела не как землянка, и от любимой Эллы Фицджеральд в моем пении не осталось ничего. Хотя, когда я исполняла Summertime на Земле, знатоки изумлялись и предлагали мне поучаствовать с этой композицией в шоу «Один в один». Загримировавшись под афроамериканку, разумеется.

И тем не менее сейчас, запевая гимн господину отбора, внутри я слышала ее бархатное переливистое звучание.

Однажды, когда я была подростком, в одной книге мне попалась фраза. Она потрясла меня и перевернула взгляд на жизнь. Книга, кстати, о попаданце.

«Женщины — сумасшедшие птицы. Но почему-то не учатся летать. Только вить гнезда»,[9] — гласила та фраза.

Именно после той книжки я попросила папу отдать меня в эстрадно-джазовую студию. Чтобы научиться летать.

У меня не было полной семьи. Отец-одиночка и бабушка. Но я видела, как «вили гнезда» матери моих друзей. Вкладывали душу и силы в семью, в обустройство дома. Отказывались от личных интересов, сужали круг общения, чтобы с головой утонуть в муже и детях. Иногда бросали работу.

А потом они узнавали о любовницах мужей, которые не тяготились бытовухой, а приятно и необременительно проводили время с чужими благоверными.

Командировки, задержки на работе…

У двух ребят отцы и вовсе ушли из семей к другим женщинам. А мамы остались в одиночестве с поломанным гнездом и собственной нереализованностью.

Та фразочка о сумасшедших птицах как будто сложила кусочки пазла у меня в голове. Я приняла решение, что в моей собственной жизни всегда найдется место полету. И полетом стала музыка.

Когда бы я ни выходила на сцену, где бы ни выходила — даже в самом захудалом ресторанчике с безвкусным репертуаром, что бы ни пела — даже «Муси-пуси» или «Зайка моя», я всегда выпускала из груди свою сумасшедшую птицу.

Так и сейчас. Перед напыщенным господином отбора, перед хитропопым чародеем Элганом, перед пятнадцатью соперницами-невестами с их хищными дуэньями, перед сотнями гостей, делавшими ставки, какую из невест «съедят» первой, я пела так, словно дарила им свою птицу.

Пусть птица пела не моим голосом, а Рианны, но направляла его я. Летел он, повинуясь моей воле и моему мастерству.