Опергруппа в деревне

Я ли тебя, сволоту ментовскую, грамоте не учил? Я ли тебя, бугая беспросветного, не поил, не кормил, не лелеял, как мог со скудности средств, но величины желания! А ты мне таковую Сусанну библейскую, отцветшую да десятипудовую поверх хрупкого телосложения кладёшь… Смилостивись, отпусти душу на покаяние, не хочу жениться-а!!!

…Я не прислушивался особо, ну болтают два комедийных типажа за спиной, что ж, каждый раз оборачиваться? А потом мельком глянул в окно и понял, что вмешаться попросту необходимо. Если я, конечно, дорожу тишиной и порядком в доме…

– Митя, прячь Филимона Митрофановича под печку. Сюда идёт твоя маман и тащит за шиворот Абрама Моисеевича. По лицу видно, разборки будут кровавыми…

– Дык, а… – не сразу сообразил мой напарник. – А чего ж нам его прятать? Сдадим маменьке, вот она и обрадуется! Али на Шмулинсона обменяем, покуда живой… тоже прямая выгода.

– Митя, блин! Да потому, что дьяк у нас важнейший свидетель, которого пытался убрать этот чёрный тип по кличке Александр Борисович. Прячь его, говорю! Мама дня два потерпит…

– Вашему милосердию предаюся смиренно, ввергаясь во тьму египетскую, – фальцетом пропел дьяк, ныряя под печь. Фигушки нам! Сухопарые ноги Филимона Митрофановича предательски торчали в обе стороны и обрезать их было нечем…

– Мешок! – вовремя сообразили мы оба.

Далее короткая импровизация на гоголевские мотивы, и плотно укомплектованный дьяк брошен в сенях, как куль с мукой. В смысле мешок точно был из-под муки, хотя впоследствии это не сыграло никакой роли…

* * *– Дома ли хозяева-то? – громогласно донеслось из сеней. После чего, не дожидаясь ответа, крупная женщина головой гражданина Шмулинсона распахнула входную дверь и шагнула к нам в горницу.

– Где Яга? – широко улыбаясь, прошипел я. Митяй пожал плечами:

– Откуль же мне знать, она не докладывалась. Видать, боярина вышла за околицу проводить…

– Ладно, мы сами… Доброе утро, Марфа Петровна! А мы очень заняты, так, может, вы в другой ра…

Договорить мне не дали, да и когда она кого всерьёз слушала! Такую женщину даже в наш поруб на перевоспитание сажать бессмысленно – разнесёт…

– Суди его, участковый, а то я за себя не ручаюсь, – твёрдо заявила Митина мама, практически швырнув нам под ноги бледнющего, как шампиньон, Шмулинсона.

– В чём обвиняется? – кротко уточнил я.

– Во грехе! – Такой убеждённости мог бы поразиться и прокурор с восьмидесятилетним стажем. – Меня, порядочную вдову, прилюдно обманул, присоседно обесчестил! Мужа посулил, обманом завёл, словами красивыми запутал, всю душеньку обнадёжил… А женишок-то возьми, да и сбеги!

– Не может быть, – фальшиво ужаснулись мы с напарником, стараясь прикрывать от её горящего взгляда дрожащий мешок, полный дьяка.