Плакса (СИ)

Злость, от которой, как мне казалось, я избавился, начала зудеть под кожей, требуя выхода.

— Малыш, бери Мишку и идите в его комнату, посмотрите мультик.

— Нет, — в унисон с Марусей ответил Мишка. — Мы уйдем, а тебя будут обижать, — добавила сестра.

— Обещаю, я себя в обиду не дам.

Маруся посмотрела на меня, а, затем на папу, неуверенная, что ей делать.

— Мишка, присмотри за ней, — попросил я младшего брата.

— Я никуда не хочу уходить.

— Пожалуйста, я тебя прошу. Не хочу, чтобы вы были свидетелями этого разговора.

Мишка и Маруся смотрели на меня и я видел с каким рвением они готовы были меня защищать. И это так сильно меня растрогало и в тоже время придало уверенности. Я не один.

— Пожалуйста, — повторил я.

Мишка вздохнул и сдался.

— Пошли, мелкая, пусть взрослые поговорят.

— Но мы тоже взрослые, — возразила сестра.

— Быть взрослым — это делать то, что тебя просят, — сказал вдруг отец. — Идите в комнату.

С ним спорить они не стали. Мишка взял Марусю за руку и повел в сторону своей комнаты. Перед тем, как закрыть за собой дверь, он посмотрел на меня и я кивнул, показывая, что все хорошо. Как только дверь в комнату закрылась, за столом повисла давящая тишина. Никто не произносил и слова.

— Ну? Высказывайтесь, я вас слушаю, — я обвел всех взглядом. — Давайте пойдем по старшинству. Бабушка Татьяна, начинай.

Женщина молчала.

— Отец? Мама? Иван?

Тишина.

— Тогда говорить буду я, — собрав всю злость, что во мне была в кулак, я заговорил. — Внук, что испортил жизнь единственной дочери, — я окинул бабушку презрительным взглядом. — Сын, предавший семейное дело и не оправдавший возложенных на него надежд. Первый блин комом, какие еще есть у меня ярлыки?

— Что за чушь ты несешь? — нахмурилась мама.

— Разве ты не говорила этого, бабушка?

Женщина молчала, сцепив руки на подбородке.

— Или ты, мама, разве ни разу не упрекала меня в том, что я выбрал хоккей, когда должен был помогать отцу? Не говорила о том, какой я неблагодарный, эгоистичный?

Голубые глаза, точь в точь, как у меня, наполнились слезами. Я сжал пальцы в кулак, напоминая себе о том, что не я начал этот разговор. Не я говорил все эти веще себе самому и не я относился к себе, как пустому месту. Я не сказал ничего, что можно было бы считать ложью. Но все равно чувствовал жгучую вину за то, что произнес это вслух.

— Из тебя так и не вышло ничего путного, — зло выплюнула бабушка Татьяна. — Разве можно так разговаривать со старшими? Дикарь.

— Татьяна Святославовна, вы, в самом деле, говорили моему сыну о том, что он испортил нам жизнь? — взглядом, полным полыхающей ненависти, отец впился в лицо женщины.

Бабушка Татьяна стушевалась от тяжелого взгляда, а, затем, вздернув подбородок, сказала, как ни в чем небывало.