С видом на Нескучный

А зачем тогда зарабатывать, если экономить на своих удовольствиях? И то, что она смогла обеспечить маме такую жизнь, было ее главной радостью и главной победой.

На ночь выпила граммов сто коньяку, для сна и вообще для расслабухи. Назавтра предстояла не самая приятная встреча. Встреча с прошлым, которое она ненавидела.

Вокзал в родном городке перестроили – сколько лет она тут не была? Даже считать неохота. Маму забрала, как только встала на ноги и появилась своя квартира, – везти в съемную не хотела. Забирала ее на машине, вернее на двух машинах. Багажники и салоны были забиты доверху – как Вера ни возмущалась, как ни скандалила, Галина Ивановна была непоколебима – два ковра, добытых с кровью по талонам, несколько кастрюль и сковородок: «Дочк, чугунная, еще свекровкина, ты чего! Картошка, жаренная на ней, – пальчики оближешь, Вер, ты забыла? Сейчас такую не купишь».

Забыла. Очень старалась забыть. Даже хорошее, не говоря о плохом. Правда, хорошего было с копейку.

Прихватила Галюня и хрусталь, дешевый, штампованный, какой же еще. Не оставила в Энске и дурацкий, с дешевой позолотой сервиз, подаренный на юбилей от комбината.

С этим Вера не спорила – память. Хоть и забыть бы надо было этот комбинат как страшный сон. И постельное белье. «Как же, льняное, столько лет собирала!» Жесткое, колючее, неиспользованное Верино приданое.

И цветы в старых кадках: огромный, до потолка, фикус, обнаглевшая и разросшаяся традесканция, щучий хвост и герань. Куда без герани? Мама утверждала, что герань отгоняет мух.

Несколько раз Вера взрывалась и начинала орать. Галина Ивановна криком не отвечала, а, скорбно поджав губы, покорно опускала глаза: «Хорошо, дочк, оставлю.

Только тогда и меня здесь оставь, вместе с моими дурацкими цветами. Я с тобой не поеду, ты, Вер, не сердись! Тут, – она обводила рукой собранные тюки с вещами, – вся моя жизнь, понимаешь? Что мне ее, забыть? Зачеркнуть, как не было? А она, Вер, была». – «Лучше бы зачеркнуть, – шипела Вера, – и лучше бы не было. Мам! Ты называешь все это жизнью? Какая же ты непробиваемая!» – «Уж какая есть, – поджимала губы Галина Ивановна. – Могу и тут остаться. Я в твою Москву не стремлюсь – ты меня тянешь. А мне, Вер, и тут хорошо».

Хорошо ей. У Веры падало сердце: «Ага, хорошо! Врагу не пожелаешь. Ладно, мам. Клади свои тряпки». А про себя добавляла: «Все равно потом выкину».

Как же, выкинула! Хрусталь и сервиз стояли в новой Галюниной квартире, в бабкиной чугунной сковородке, и вправду чудесной, к Вериному приходу жарилась картошечка, выходившая хрустящей, с зажаренной корочкой. Только с красными коврами на стенах Вера справилась, здесь стояла не на жизнь, а на смерть.

Квартиру для мамы Вера купила в своем же доме, повезло.