Злые клятвы

Ни для кого не секрет, что она любимица Берти, главным образом потому, что она единственная, кто готов взорвать его маленькую дымку.

— Лучше пойди, ангел, — его язык высовывается, оставляя скользкую дорожку на губах, а глаза блуждают по моему телу. Ощущение его взгляда, скользящего по мне, вызывает у меня дрожь по спине и вызывает покалывание кожи от дискомфорта. — Ты встанешь через десять, — с последним скользким прощальным взглядом он, ковыляя, выходит из раздевалки и возвращается на пол.

— Вот и всё, сладкая, — тянет Джиа, направляясь ко мне с чем-то похожим на нить. Черт возьми, она может быть даже тоньше нити. — Выбрала тот наряд, который больше всего прикрывает, — она пожимает плечами. — Я знаю, что обычно это не твое дело.

Ой.

— Спасибо, — шепчу я, забирая у нее наряд. При ближайшем рассмотрении это больше, чем просто нить. Едва ли, но это больше похоже на наряд, чем она обычно носит на сцене, и за это я ей благодарна. Джия грустно улыбается мне и кивает, прежде чем уйти, готовая к своему выступлению.

Этого не произойдет."

"Когда я выхожу из ванной, прохладный воздух касается моей кожи, и я внезапно осознаю, насколько незащищенной я нахожусь в белой цельной клетке с набедренными ремнями. Когда я иду к задней части сцены, по моему телу пробегают мурашки.

Глаза Берти скользят по мне, охватывая каждый дюйм моего почти обнаженного тела.

— Ты выглядишь восхитительно, — замечает он, и на его губах играет лукавая ухмылка. — Они собираются сожрать тебя там, ангел.

Я молчу, зная, что любой ответ может поставить под угрозу работу Саманты. Вместо этого я продолжаю идти к сцене. Но Берти еще со мной не закончил.

— О, ангел, — мурлычет он, останавливая меня. Я поворачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом, чувствуя, как поднимается волна гнева, заливая мои щеки жаром. В его руках пара белых ангельских крыльев. — Не забудь надеть это. Неужели продашь свою невиновность, а?

Гнев зашкаливает, и я огрызаюсь на него, выхватывая крылья из его рук.

— Пошел ты, — плюю я, прежде чем идти к сцене. Вес крыльев только усугубляет бремя выступления перед этой неряшливой публикой. Крылья раскрываются, и я делаю глубокий вдох, когда диктор называет мое имя и начинается ритм музыки.

Я могу сделать это. Я могу сделать это.

Выйдя из-за кулис, я стою на сцене под резким светом неоновых огней, сердце колотится в груди. Музыка пульсирует в клубе, басы отражаются сквозь мои кости. Я чувствую на себе взгляды публики, голодные и выжидающие. Но все, что я чувствую, — это глубокое чувство беспокойства, беспокойство, которое клубится внутри меня, как спящий зверь.

Когда я начинаю двигаться в ритме, покачивая бедрами и позволяя пальцам скользить по коже, я чувствую разрыв между моим телом и душой.